[html]<div align=center><iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:400px;height:60px;" width="400" height="60" src="https://music.yandex.ru/iframe/album/3530199/track/27220072">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/album/3530199/track/27220072">I Can't Go on Without You</a> — <a href="https://music.yandex.ru/artist/1194096">KALEO</a> на Яндекс Музыке</iframe></div>[/html]
Ему потребовалось много времени, чтобы свыкнуться с тем, что произошло. И, учитывая его природу, удивительно, что речь не шла о годах и столетиях, ведь в рамках его жизни именно так можно было интерпретировать его внутреннее много времени. Нет, это были обычные человеческие недели и месяцы. Тем не менее ощущащись они длинее и мучительнее всякой вечности, в которой он жил все время до этого. И было бы логичным по человеческим меркам считать себя виноватым, ведь все, что было сказано с такой нарочитой грубостью, злостью и, можно сказать, ненавистью, было сказано только им. Он знал, что был жесток. И знал, насколько это было необходимо. Но также он знал и то, что воспоминания эти, даже спустя месяцы, годы и столетия будут выжигать в нем все до тла. Он мог со всей присущей ему бессердечностью продолжить быть рядом и уничтожать их обоих шаг за шагом, но вместо того выбрал защитить, оттолкнуть и увязнуть самостоятельно в этой бесконечной агонии.

Он сбежал от нее, от Севера хоть и трусливо, но вполне осознанно. Знал — видеть ее, продолжать держать на расстоянии, отталкивать снова и снова, причинять ей боль столько раз, сколько сам уже не мог себе позволить — невыносимо. Иметь возможность прикоснуться, прижать ближе, но снова и снова отказывать себе в этом даже с его железной волей все равно что целиться и стрелять на поражение прямиком в безжизненное сердце без единого промаха. Может быть и стоило закончить все, позволить сорваться, прижаться в смертельном поцелуе и дать ей умереть на руках, уничтожить обоих за это едиснтвенное мгновение слабости. Но нет, позволить ей умереть, как оказалось, он тоже был не в силах. Потрясающий акт самопожертвования для такого как он, не правда ли? Оставалось позорно бежать. И от Севера, и от Юга, оставаться посреди беспечного нигде, куда уж точно не доберутся призраки прошлого, едва случившегося или давно похороненного.

Море защищало его от мыслей. Просторное, необъятное, неподвластное даже ему, оно требовало подчинения правилам, неукоснительным и строгим. Впервые за действительно долгое время, он не притворялся кем-то влиятельным, не искал способа получить желаемое. Теперь он бежал от всех этих желаний, все дальше и дальше, спрятавшись от самого себя (или, быть может, наконец себя настоящего вспомнив) в образе простого моряка. Говорят, люди способны забыться в тяжелой работе. Что ж, он надеялся, что такая нелепица сможет помочь и ему, хотя с самого начала сомневался в этой пришедшей ему на ум идее.

Но одновременно он прекрасно знал кто он таков и почему сейчас ему нигде не будут рады. И как бы не хотелось утешиться, помозолив, например, глаза Донателле, он понимал и то, что рядом с ней ему будет столь же некомфортно, как и рядом с Эванджелиной, хоть и по несколько другим причинам. А пускаться на поиски очередной незабываемой истории, которая разобьет его в дребезги, хотелось так же сильно, как и умереть. Конечно, и то, и другое выглядело весьма заманчиво, но Джекс все еще оставался мойрой, хоть и порядком уставшей от долгой жизни. Но жизнь эту продолжал ценить. Работа на корабле же, при всей его ленности и чванстве, не была для него постыдной. В детстве, еще до знакомства с семейством Доблестей он был всего лишь навсего мальчишкой, привычным к тяжелой жизни. Обычный парень Джекс из Лощины. Как и тогда. С ней.

Проклятье.

Никаких бранных слов мира и земель за его пределами не хватило бы, чтобы выразить, как сжималось все внутри при мыслях о ней. Принц Сердец — мойра, не способная любить, чье сердце остановилось столетия назад, — страдает словно мальчишка, отвергнутый первой в жизни возлюбленной. Поразительно! Чтобы отвергнуть все, что внутри, хотелось разорваться на части и выброситься за борт. Потонуть в пучинах и забыть о том, что за отвратительные, вывернутые наизнанку эмоции возникают при одной мысли о ней. Крики чаек, этих насмешливых до чужого страдания существ, только больше вызывали в нем злости в перемешку с отчаянием.

— Проклятые птицы! — Он сплюнул ругательство в пол. Как жаль, что у чаек недостаточно эмоций, чтобы направить их прямиком в водную толщу, навстречу беззвестной гибели. То-то была бы умора, правда? В них лишь бесконечный, до безобразия мерзкий голод. Такой же, в прочем, как и внутри него. Голод до любви, до внимания, до бесконечного обожания в чужих глазах. И куда все это его привело? На край света, где среди бушующих волн всем наплевать и на магию мойр, и на далекий волшебный Север, и на чужое не случившееся долго и счастливо.

Казалось, ему и вправду потребовалось много времени, чтобы смириться со своим новым отчаянным положением, и все же мысли, словно те самые чайки, что рвутся обратно в море, стремились туда, на холодный, волшебный Север. На проклятый всеми существующими и не существующими богами Север. Туда, где нельзя произнести ни слова правды, где истории искажались под действием стихийной магии, решающей исход всего. Туда, где по просторным корридорам замка, как достойная своего места королева, бродила она. Она — девушка, не отпускавшая его мыслей, что увенчана короной из розового золота. Он ненавидел ее за то, что она поселилась настолько крепко в его мыслях.

И себя ненавидел. За то, что как и с прочими, не смог остаться в стороне.  За то, что надеется, что и она в тревожном ожидании его возвращения не находила себе места. Мысль об этом почему-то приносила ему ужасное удовольствие. Ведь тогда все эти странные тревоги и эмоции, столь неприсущие его черствому сердцу и столь некомфортные в этот момент одержимости, были бы тогда разделены, хотя бы частично, с ней. Он ненавидел себя за эти надежды. За все эти мысли. За то, что каждый день ждет, когда корабль вернется в порт. И хочет сойти на берег.

***

Хотелось бы сказать, что за те долгие месяцы, что он провел в море, он успел позабыть о ней. Но это было бы ложью, одной из тех, что так часто слетали с его проклятых губ, за всю его бесконечную жизнь. Когда очередной корабль, что он сменил в своем путешествии наедине с собой, пришвартовался в порту на Севере, его мысли продолжали биться жалкими птицами вокруг ее образа. Тем не менее, эта прогулка длиной в пол года пошла ему на пользу.

В замке его определенно не ждали. Лорд Джекс пропал, и довольно давно. Искать его, судя по тем сведениям, что ему удалось собрать по пути, никто не стремился. Возможно, постарались Кастор и ЛаЛа, которым он оставил довольно недвусмысленные записки с просьбой не пытаться добраться до него, пока он в отъезде. По его следу действительно никто не шел, и Север, довольно быстро забывающий всех, кто не находится внутри его историй, тоже постарался забыть о Принце Сердец и его стремительном побеге.

Его карета подъехала к замку еще до рассвета. Он не стремился привлечь внимание, потому что, честно говоря, еще был не совсем готов появиться при дворе во всем своем великолепии. Отбрасывать тени, сравнимые с солнцем, он пока еще не мог. После изнурительного путешествия и тяжелой работы все, чего он хотел — окопаться где-то в трущебах и восстановить силы. Но не показаться ей на глаза сразу после прибытия, не увидеть ее сияющие глаза было выше его сил. Он хотел вновь посмотреть на нее. Услышать, какой он отвратительный мерзавец, раз бросил ее одну на такой долгий срок без всякого предупреждения.

Влезть в ее покои не составило никакого труда. Распахнутое окно будто приглашало его войти. Словно вор, в потасканном старом камзоле, он прокрался в покои (все те же, что были до этого) и вальяжно устроился на подоконнике, наблюдая за ее сном. Ну привет, Лисичка.

❖ ------ ❖ ------ ❖

Сказки далекого Севера были поистине загадочны и волшебны и передавались из уст в уста, искажая свои же сюжеты. Так рассказанная история никогда не повторяла дважды одну и ту же концовку, позволяя магии этих земель окутывать героев различными интерпретациями собственных сюжетов.

Эванджелина всей душой полюбила северные сказки. Вряд ли она знала их все, но с большинством ее познакомила королевская библиотека. «Каждая сказка когда-то началась с реальной истории», — утверждалось в эпиграфе одной из книг, но Эванджелина не могла осознать, насколько правдивы эти слова. И даже сейчас, находясь в настоящем замке и держа под руку принца, она не могла ощутить себя героиней счастливой сказки, о которой все вокруг твердили.

Потому что говорили они одно и то же. Северные сказки не позволили бы сохранять свою историю в единственном-первозданном виде.

Так что «долго и счастливо» оказалось на вкус не таким, как представляла Эванджелина. Но может быть, она забивала свою голову простой ерундой? Ведь она была счастлива, когда сжимала сильную руку мужа, такого настоящего, из плоти и крови, а не из чернил, которыми полнятся бумажные страницы. Только иногда в Эванджелине казалось, что его темные волосы отливают золотом при свете дня, а сладкая улыбка растягивается в усмешку. Память играла с хозяйкой злую шутку, окутывая странными наваждениями. А может, то была всего лишь фантазия.

Она любила Аполлона. Любила. Ведь… так он ей рассказал?

Эванджелина потеряла воспоминания, день за днем собирала себя заново и могла рассчитывать лишь на рассказы супруга и нескольких фрейлин, которых он для нее выбрал. У девушки — нет, принцессы — актерское мастерство не значилось сильной стороной, но вот уже несколько месяцев все ее чувства отдавались шлейфом странной игры, будто она исполняет отведенную ей роль, а когда спектакль закончится и занавес закроется, она станет…

«Глупости, Эва».

В моменты подобного ступора у нее начинался чесаться шрам на запястье. Аполлон подарил ей браслет в виде обруча с драгоценными камнями, чтобы скрыть светлую отметину в форме разбитого сердца.

Аполлон старался не давить, заново прокладывал путь к сердцу возлюбленной и с уважением относился к ее робости. У Эванджелины были свои покои, но на том же этаже, что и у принца. Так было… безопаснее, ведь Аполлон рассказывал о зверствах, что пришлось ей пережить. Наверное, из-за перенесенного шока память решила вырвать все листы книги сказок Эванджелины — как оскверненные ужасом, так и всем светлым, что когда-то было в ее прошлой жизни.

У нее остались только сны. От которых бросало в жар лихорадки или холод посмертия, потому что иногда были настолько настоящими, что просыпаясь, Эванджелина не могла привыкнуть к окружающей ее реальности. Королевский лекарь списывал яркие образы на недуг после потери памяти, и ее медленное восстановление могло соперничать с буйством фантазии, что скрывалось в девичьем сознании.

Сегодня не обошлось без очередного приступа. Проснувшись от кошмара, Эванджелина все еще чувствовала запах сырости, ощущала, как ладонь пронзает серебряное лезвие, а потом алые капли хищно поглощает холодный камень. Она сжала ладонь в кулак и резко села на кровати, все ещё ощущая фантомную боль.

«Куда ночь, туда и сон…» — едва слышно шептала она, будто мантру, вычитав о подобном ритуале. Но нечто привлекло ее внимание.

Отблеск у открытого окна в ранний час. На подоконнике замер незнакомец, принуждая сердце громко колотиться о клетку ребер.

— Не подходите! — Эванджелина вскочила и постаралась вложить в голос всю угрозу, на которую была способна. — За дверью находится стража. Если… — золото волос сверкнуло в предрассветном свете, заставив отвести взгляд, — …хотя бы дернетесь в мою сторону — я закричу.