Зал шипит. Шипит буквально — от скопившегося в углах мелкого, дежурного пафоса, от струящегося по стенам джаза, от сотен приглушенных голосов, которые сливаются в один непрерывный, назойливый гул, похожий на помехи в эфире. Винсент стоит у высокой колонны, стиснув в пальцах бокал с шампанским, которое уже выдохлось и напоминает скорее прокисший лимонад. Он ненавидит эти мероприятия. Ненавидит необходимость улыбаться людям, чьи имена забывает через пять секунд после представления, ненавидит фальшивый блеск пуговиц на униформах официантов и липкий блеск в глазах продюсеров, уже подсчитывающих барыши. Но сегодня он здесь не просто как Винсент Уитмен, погодная диковинка с канала 7. Сегодня он здесь на охоте.

Его взгляд, острый и сканирующий, как луч радиолокатора, прорезает толпу, отсекая лишнее: раздутые от самомнения фигуры боссов, перетянутые в корсетах светские львицы, парочку начинающих актрис, чей смех звучит слишком громко и слишком надтреснуто. Он ищет одну-единственную силуэтную картинку, отпечатавшуюся в памяти за месяцы пристального изучения: высокий рост, безупречный костюм, осанка, в которой читается не столько надменность, сколько абсолютная, почти хищная уверенность в своем праве занимать это пространство. И — улыбка. Та самая, о которой столько говорят. Которую слышат тысячи слушателей по радио, но видят лишь избранные.

И вот он. У большого камина, в стороне от самой гущи толпы, но будто в центре невидимого круга. Аластор. Не Эл, конечно — здесь, среди этой позолоты и красного дерева, он именно Аластор. Радиоволна, обретшая плоть. Винсент чувствует, как по спине пробегает знакомый холодок азарта, смешанного с жгучим раздражением. Потому что этот тип… этот радиокороль с его бархатным, проникающим в самые потаенные уголки сознания голосом, с его манерами джентльмена из Луизианы, который снизошел до варваров с Севера… Он невозможен. Он невыносим. Он — единственная точка в этом сером, душном эфире, на которую Винсент не может не нацелиться.

Винсент отставляет бокал на поднос проходящего официанта, машинально поправляет галстук — шелк, итальянский, дорогущий, купленный в кредит именно для таких случаев. Он должен выглядеть безупречно. Не как проситель, а как равный. Коллега. Человек будущего, которое вот-вот наступит с первыми пробными телепередачами, где картинка будет идти рядом со звуком. Будущее — это он, Винсент, с его лицом, которое вот-вот станет известным каждому домовладельцу в этом городе. А прошлое — или, хуже того, застывшее, самодовольное настоящее — это тот, у камина, с его архаичным радио.

Он делает первый шаг, и толпа будто сама расступается перед его намерением, выстраивая идеальную траекторию. Мимо него проносятся обрывки разговоров: «…и мой брокер сказал, что акции просто взлетят…», «…ужасная погода на выходных, мистер Уитмен, просто ужасная, когда же это закончится?..». Он кивает, отвечает что-то автоматически, улыбка застыла на лице как маска, но взгляд не отрывается от цели. Вот уже близко. Он видит идеальную линию плеч в том самом костюме, тщательно уложенные, с пробором, темные волосы, шею, открытую белым воротничком. Видит, как тот слегка наклонился к пожилой даме в бриллиантах, слушая ее, и этот наклон — не подобострастие, нет, это скорее жест коллекционера, внимательно изучающего очередной, пусть и не самый ценный, экспонат.

Винсент подходит, выдерживая паузу, рассчитывая момент. Дама, заметив его, всплескивает руками.
— Ах, мистер Уитмен! Ваш сегодняшний прогноз спас мою шляпку от дождя! Вы просто волшебник!
Ее голос — пронзительный, визгливый — режет слух. Винсент заставляет свою улыбку стать шире, теплее.
— Миссис Хэмилтон, я лишь скромный переводчик капризов природы. Рад, что смог быть полезен, — его голос звучит ровно, профессионально-благодарно. Он ловит краем глаза реакцию того, у камина. Ничего. Ни малейшего движения. Будто он, Винсент, просто часть фонового шума. Раздражение колит под ребром острее.

Миссис Хэмилтон, наконец, отбывает в сторону фуршетного стола, пообещав непременно смотреть Винсента в следующем эфире. Воздух вокруг на секунду затихает, становясь плотным, напряженным. Винсент поворачивается. Теперь он стоит рядом, чувствуя исходящее от того спокойное, почти физическое тепло уверенности. Он вдыхает, готовя первую фразу — нечто легкое, светское, но с иголочкой. Что-то о качестве шампанского или о скуке подобных вечеров. Что-то, что покажет его остроумие, его принадлежность к этому кругу, но и легкую, снисходительную иронию по отношению к нему.

Но его взгляд падает на руки того человека. Длинные, утонченные пальцы свободно обхватывают бокал, но не так, как держит его кто угодно другой — небрежно или, наоборот, слишком старательно. Он держит его с такой естественной, не требующей усилий грацией, будто это не стекло, а продолжение его собственной анатомии. И эти пальцы… Винсент, к своему ужасу, ловит себя на мысли, что он представлял их тысячу раз. Представлял, как они регулируют громкость на пульте радиостанции, нажимают кнопки, поправляют микрофон. А еще — в совершенно других, не относящихся к делу, навязчивых и потому бессмысленных контекстах. Это отвлекает. Это сбивает с толку. И прежде чем он успевает обуздать этот нелепый, предательский поток мыслей, пространство между ними уже заряжено его молчанием, его несостоявшейся репликой.

Он стоит, и замершее выражение светской полуулыбки на его собственном лице начинает казаться ему идиотским. Он должен что-то сказать. Сейчас. Прямо сейчас. Пока тот не решил, что Винсент Уитмен — просто очередной поклонник, завороженный знаменитостью, и не развернется к нему спиной, растворившись в толпе вместе со своим бархатным смехом и невыносимым превосходством. Будущее телевидения не может просто стоять и пялиться. Будущее должно заявить о себе.

Кричащий Нью-Йорк не вызывал никаких чувств, кроме стойкой, неконтролируемой неприязни. Весь этот лоск, шум и гам заставляли Аластора неуютно ежится внутри своего пальто и щетиниться в раздражении каждый раз, когда он цеплял краем глаза внимательный взгляд очередного прохожего. Ему категорически не нравится этот город. Не нравились ему и кишащие вокруг люди — нервно-резкие, неугомонные, одним своим присуствием будто лезущие ему в душу. Этот город будто желал нагадить где-то внутри, да посильнее, будто невежливый гость, оставляющий тем больше грязи, чем дальше его пропускают за порог. Аластор не собирался никого подпускать на расстояние ближе, чем необходимо проехать, чтобы обогнуть весь земной шар примерно раз пятьдесят. И тем не менее жители этого безумного города совершенно не имели никакого понимания о допустимом расстоянии. Особенно, если применять его к недовольным незнакомцам. Словно сам бешенный Нью-Йорк подначивал их вторгаться в чужое личное пространство — не с помощью взгляда, языка и дежурной улыбки, так с помощью рук, ног и всего своего тела. Город контрастов, город свободы. Но также город удушающий, беспардонный.

Аластор был категорически против этой поездки. Он прекрасно понимал, какие трудности она ему принесет. Уютная студия умело скрывала его от тревожно-презрительных взглядов, другое дело — предстать на публике, вести переговоры. Да, манеры у него достаточно изысканные, чтобы произвести впечатление, но насколько бы он не был хорош в умении показать себя, он все еще оставался тем, кого боссы не хотели бы видеть на своем празднике жизни. Тем не менее, продюсер безапеляционно настоял на необходимости этой «прогулки». И Аластор отчасти понимал, что в данном случае его хотят представить публике скорее как экзотическую зверюшку, которая «добилась чего-то вопреки своей природе». И слова о том, что кому-либо надо не только слышать, но и видеть его, чтобы еще больше полюбить — не иначе как безвкусная лапша у него на ушах. И как бы раздражающе это не было, пришлось нацепить улыбку — располагающую, естественную — и сесть на поезд Чикаго, и только оттуда уже отправиться на восток.

Все эти особые маршруты и приготовления, придуманные только ради того, чтобы доставить его сюда, вызывали у него не меньше раздражения, чем диковинный «свободный» город, то и дело заставляющий задумываться о собственной природе. Невероятные возможности, прекрасные перспективы здесь, как и везде, впрочем, были здесь только для избранных. Аластору не нужны были ни возможности, ни перспективы. Ему нужен был покой, и возможность заниматься тем, чем он хотел заниматься. По крайней мере изображать диковинную зверюшку с юга точно не входило в его планы.

***

Улыбайся, Аластор.

Едва он зашел, внимание примерно половины местных «гостей», естественно, оказалось приковано к нему. Не успев даже скинуть пальто в руки местного распорядителя, он уже вытянул самую обаятельную улыбку из своего арсенала, мысленно готовясь расчленить каждого, кто посмеет себе хотя бы какое-то подобие снисходительного тона в его сторону. Аластор прекрасно понимал зачем он здесь, но мириться с этим отказывался. Его компаньон по путешествию в Нью-Йорк, который должен был заботиться о безопасности и комфорте «голоса Нового Орлеана», оказался рядом почти сразу. Ассистент продюсера, на эти две недели предоставленный ему в личное пользование, тревожно закусил губу, и тихо засмеялся, приветствуя его.

— Прошу тебя, только без скандалов, эти придурки должны принести нам деньги, а не позор. Ты должен очаровать их!

Уголок губ неприязненно дернулся. Аластор нервно передернул плечами, едва ли за секунду потеряв свой образ, и тут же ласково улыбнулся в ответ.

— Оливер, дружище, разве я когда-нибудь был замечен в скандалах? Расслабься, милый, — произнес он нарочито бережно, одновременно с усилием сжав тонкими пальцами плечо, — и найди мне выпить.

У Оливера нервно задергался глаз. Аластор не мог сказать точно, кто из них был выше по карьерной лестнице, ведь указания Оливера, в этой поездке уж точно, приходилось брать в расчет, если он хотел банально добраться до дома целым, невредимым и все еще иметь работу. Он любил свою работу. И, говоря откровенно, эфир на радиостанции Си-Би-Эс был тем еще подарком. Аластор не представлял на что пришлось пойти его продюсеру, чтобы заполучить такой шанс, но им явно стоило воспользоваться, пусть и требования к подкасту были донельзя высоки. В общем, в поездке ему приходилось быть паинькой, хоть время от времени он и устраивал Оливеру несколько манипулятивных «истерик» — только чтобы не расслаблялся, не более. Оливер не был его подчиненным, как Аластор и не был подчиненным Оливера. Тем не менее, стакан с бурбоном принес именно Оливер.

Аластор благодарно кивнул, принимая бокал, а после внимательно выслушал все наставления от своего коллеги: кто важен, на кого можно не обращать внимания, кого следует выделить особо... В основном здесь собрался скорее высший свет — богачи и их жены, пара продюсеров и один или два представителя реальных бизнесов.

— Закрытое мероприятие «только для своих» — довольно странный способ понравиться рекламодателям, которых сюда, судя по всему, даже не приглашали, — отметил между делом Аластор, сладко улыбаясь очередной даме в шикарном платье. Оливер тут же затряс головой, будто игрушечный балванчик.

— Нам нужны не рекламодатели, а покровители, понимаешь? — Он сделал акцент на слове не только своим дрожащим голосом, но и будто всем своим телом. Аластор усмехнулся. Теперь ему определенно стало ясно, почему зачем его сюда отправили.

Вечер тянулся словно соленая карамель, окутывая сладкой патокой и дребезжанием людских голосов. Прошла пара часов после его прибытия, и тогда стало совершенно ясно, что маркировка «для своих» в Нью-Йорке значит примерно столько же, сколько стоят слова о свободе и равенстве в этом незамолкающем городе. Зал был полон гостей, и теперь каждую минуту Аластору приходилось поддерживать разговоры о высоком искусстве, хвалить чужие украшения и шляпки, вызывающе улыбаться и отвешивать комплементы. Алкоголь здесь, несмотря на сухой закон, был на высшем уровне — сразу ясно, что местные гости, как и организатор вечера, имеют очень крепкие связи и очень цепкие руки. И как бы не был хорош местный бурбон, довольно быстро стало очевидно, что держать лицо необходимо до самого конца, так что пил Аластор редко, скорее чтобы сделать видимость активного участия и поддержать собеседников. Пригодились буквально все знания, которыми его пичкали с самого детства родители. Этикет юга отличался от северного, но это даже добавляло ему особого шарма, который так надеялись увидеть в нем северные толстосумы. Что ж, это лучше, чем становиться объектом для снисходительных подколок. На этом вечере Аластор определенно был местным любимчиком.

Вереница гостей, желающих поговорить с экзотической диковинкой, никак не прекращалась, и Аластор, проводивший время в центре всеобщего внимания, подозвал Оливера и мягко намекнул тому, что ему требуется хотя бы пол часа в тишине, чтобы не учинить совсем ненужный скандал. Усталость действовала на него не хуже самого раздражающего собеседника, каковых здесь было в достатке. Оливер быстро смекнул что к чему и тут же начал активно привлекать к себе внимание, ярко жестикулируя и востоженно рассказывая о Нью-Орлеанской радиостанции. С виду хилый и тревожный парень, он умел заводить разговор и отвлекать на себя большую часть внимания — во многом поэтому его отправили в поездку с Аластором. Пока люди отвлеклись на неожиданное «шоу», Аластор незаметно юркнул к ближайшей стене.

Пять блаженных минут в компании стакана и языков пламени, танцующих внутри камина позволили было расслабиться, да только в его убежище его обнаружила тучная дама, занимающая много пространства не только сама по себе, но с помощью своего незамолкающего рта. Раздраженный донельзя Аластор натянул самую обезаруживающую улыбку. Многих она смущала, вводила в ступор и отваживала от обаятельного радиоведущего, но дама оказалась крепким орешком. Бесконечный поток похвалы, перебивающийся личными (слишком уж личными) историями грозился превратиться в водопад. Аластор подхватил с каминной полки свой стакан и осушил его наполовину, одновременно ругая себя за несдержанность. И, будто отвечая на его молитвы Деве Марии, Папе Легбе и еще нескольким известным ему лоа, дама тут же отвернулась, будто обратив внимание на новую жертву.

Миссис Хэмилтон... Так вот как ее зовут. Что ж, эта информация мне ни к чему.

Аластор не удосужился взглянуть на своего «спасителя», лишь перевел взгляд на огонь. Минута спокойствия позволила стянуть с себя улыбку — благодаря развернувшемуся рядом разговору он понял, что охаживать очередного собеседника нет необходимости, он тоже здесь на правах «неведомой зверюшки». Впрочем, тот не спешил уйти. Выждав еще минуту, Аластор сделал глоток и едва заметно усмехнулся.

— Я не статуя, чтобы меня так внимательно рассматривать, — не отрывая взгляда от танцующего пламени, ехидно произнес он.