Каждый сирота знает, что в храме сможет найти себе нового отца. Не важно, небесный то будет Отец, или пастор, заботливо покровительствующий нищим и убогим. Церковь готова взять под свой кров всякого, кто ищет помощи и раскаивается в злодеяниях, им совершенных. Ведь стены храма, как известно, могут предложить пищу не только духовную, но и вполне себе осязаемую. О вкусе той пищи спорить не приходится, все же в духовенство люди идут скромные, а посетителям предлагают то, что едят сами. Ренар изредка пользовался добротой этих людей, когда ну совсем уж голодом прижимало. Куда больше его интересовали пиры сановников и королей, но с ними он успел здорово поругаться за последние пару-тройку лет, и теперь он ждал, когда брюзжащие старики помрут, и во главе встанут их дети, совершенно не сведующие в политике и интригах. Вот тогда уж можно будет возвращаться ко двору и на время забыть о норах и скупом ужине.
Стоило ступить на порог храма из-под неприятного грохота дождя, как Ренар почувствовал умиротворение и запах ладана. Когда лис только появился на свет, этот запах, как и прочие детали, которые можно было найти только в церкви, уже вызывали в нем особое чувство благоговения. Оно было присуще, впрочем, многим жителям Европы в то время. Народ, по крайней мере большая его часть, так или иначе был пропитан любовью к Богу. Ренар, однако, одновременно с этим слыл ярым богохульником, попирающим саму веру и все, что с ней так или иначе связано (а связано с ней было немало). Такова была его противоречивая натура. И чем дольше он жил на этом свете, тем яснее понимал, что какая бы не была у него природа, он все равно собрал бы на свою голову все возможные тумаки. Потому что народу, так любящему Господа и самого себя,в любой день любого года нужен козел отпущения. А лисы давным давно признаны плутами и пройдохами чуть ли не в каждом краю этого немаленького мира. Поэтому, а также в силу уже описанной природы, Ренар считал, что ему позволено примерно всё.
Что бы не произошло, Ренар все равно будет тем, на кого свалят буквально каждую мелочь. Поэтому сам лис решил отныне играть по-крупному, чтобы больше не прозябать в нищете и голоде. Именно так он объяснял себе несколько минут назад, почему стоит перед воротами одного из богатейших монастырей Прованса весь в лохмотьях и грязи, изображая бедного поломника, который надеется воспользоваться чужим госпеприимством.
Любой такой монастырь, даже не самый известный, мог похвастаться собственным скрипторием, особенно здесь, в Провансе. В таких местах ежедневно без устали трудились бедняги писцы, переписывающие страница за страницей ветхие манускрипты. Впрочем, вряд ли у кого-то (кроме, пожалуй, Ренара) язык повернется назвать их бежняжками. Писец, как никак, должность престижная, да и письму в современный век мало кто был обучен. Только ученые мужи да богословы, люди духовенства. Ну и высокого полета птицы, куда ж без них. Но сейчас о них вспоминать не хотелось. Стоило только скользнуть такой мысли, как выполз еще совсем недавно зарытый в землю червь недовольства.
Ренар не метил в короли, хотя и успел обзавестись небольшим замком, наполовину теперь разрушенном и ставшим чем-то вроде "милой маленькой норы". А все из-за лизоблюдов и подхалимов, метивших куда угодно, лишь бы повыше да побогаче, чтобы плевать на добрый люд с высокой неприступной башни и хохотать над крестянами. Ренар искренне ненавидел всех этих придворных осталопов и нисколько не жалел, что не является больше одним из них. Хотя тут он все же врал и всем вокруг и самому себе. Все потому что потчивать, конечно, хотелось с размахом, и винца хотелось все-таки хорошего.
Но сейчас, застыв у дверей, Ренар чувствовал трепещащее воодушевление внутри, ведь он ожидал, что его планы вот-вот начнут обретать форму. Некоторое время помявшись на месте, он сделал несколько коротких шагов вперед, склонил голову и с притворной смиренностью прошептал молитву, едва шевеля губами. Громозкий и тяжелый от воды капюшон скрыл часть лица и позволил лису осторожно оглядеться. В помещении было пусто и просторно. Служка в темной рясе, слишком уж хорошей для человека его положения, сосредоточенно подметал пол и не обратил на вошедшего никакого внимания. А вот монах, стоявший у алтаря, тут же заметил посетителя и, ступая тяжелым шагом, медленно подошел.
— Приветствую, путник, — произнес монах, коротко кланяясь. — Что привело вас в нашу скромную обитель?
Скромную, ага... Лис едва сдержал ехидный смешок. Он аккуратно снял капюшон и поднял голову, позволив в глазах отразиться тени усталости. Тяжелый взгляд, который он ни раз репетировал ранее, сегодня был предельно искренним. Слишком уж долго он страдал от холода и голода в отвратительных норах, которые некоторые умудряются называть домами.
— Мир вам и Господу Богу, святой отец, — сказал он напускным дрожащим голосом. — Я всего лишь бедный паломник, пришедший за помощью, утешением и кровом. Много дней скитался я по дорогам, стучался в двери, но нигде не находил приюта. Страшный ливень загнал меня в ваши двери, но если мне не рады в доме Господа, то я тут же уйду обратно в холодную страшную ночь, дайте мне только отогреться и помолиться перед дорогой...
Честно говоря, это был уже перебор. Однако Ренар знал, что такие, как этот монах, отчаянно желающие помочь страждущим, ведутся на это только активнее. Монах схватил его за руку, показывая этим жестом, что не отпустит путника как минимум до утра, и пригласил пройти дальше. Тут было куда теплее. И вкусно пахло свежим хлебом и, кажется, вином?.. Победа, лис, победа! И это было начало. Но раскрывать все карты, даже одним лишним движением, было рано. Он едва сдерживал улыбку, зная, что сделал первый шаг к возвращению к былой роскоши, которой так жаждал. Но прежде нужно было сыграть свою роль до конца. Его ждали пара непростых дней, полных игры в уставшего и побитого жизью путника. Ох, давно не было таких развлечений. И хлеба с вином, что уж скрывать. Ренар аккуратно снял накидку, тяжелую и пропитанную дождем. И застыл, пока монах не пригласит его к столу.

Новая религия, новый Бог, новые нравы, бесчисленное количество историй и людей. Все это будоражило Рататоска. Человеческий мир был воплощением хаоса, сплетен и раздрая. Настоящий рай для кого-то вроде него. Он даже немного радовался Рагнареку, ведь теперь у него не было необходимости сновать туда-сюда по громадному древу, да и древа этого уже не было, теперь он мог посвятить свою жизнь настоящему веселью, собирать истории и слухи, самому порождать легенды и небылицы. Что еще нужно маленькой рыжей белке?

А сколько нового и неизведанного в этом мире! Другие страны, непривычные обычаи и столько разных языков! Все это Рататоск старательно изучал, накопленные знания берег и хранил, и был полностью доволен таким времяпровождением. Хотя, конечно же, совершенно не важно какие декорации сменялись, каких богов придумывали (или призывали) люди, одно оставалось неизменным — сама человеческая натура, к которой Рататоск питал свой личный интерес.

Вот только для понимания людей было недостаточно просто менять имена, род деятельности, места своего пребывания и собирать интересные сплетни. Нужно было проникнуться чем-то большим, тем, что занимает в этом мире львиную долю человеческого внимания. Религией. Если скандинавский пантеон он понимал как никто другой, то христианство было чем-то... странным, неизведанным, неясным. Интересно, что прячут за своими стенами смиренные монахи, поклоняющиеся такому же надменному богу, как и бесчисленные асы, всеми ныне забытые. Особенно интересны их рукописи, скрываемые за толстыми стенами.

Воровство, конечно же, было ему отчасти привычным, хватало и ловкости и проворства, однако, ему хотелось не просто пошариться по скрываемым письменам, но и немного вписаться в этот возвышенный мир. Говорят, в монастыри пускают каждого нуждающегося. А сегодня удивительно промозглая и дождливая ночь, когда даже собаку на улице жалко оставлять. Идеальная возможность осмотреться.

Посетив удаленный, не слишком-то примечательный монастырь (в котором помимо прочего по слухам хранилась одна интересная рукопись), недоверчиво и придирчиво оглядывая обширную богатую залу, Рататоск поморщил нос от благовоний. Наверное стоит помолиться? Или что принято делать в таких местах? Он даже своим богам не молился, а здесь какой-то незнакомец. Усмехнувшись самым краешком губ, он сложил ладони вместе, прикрывая глаза. Благослови и направь по истинному пути своего блудного сына?

Постояв так с минуту, не обладая достаточным запасом терпения, Рататоск решил, что хватит и направился прямиком к одиноко метущему пол служителю. Как их правильно называть?..

— Доброй ночи, могу ли я поговорить с настоятелем вашего монастыря?...

Подождав, когда Его Преподобие объявится, Рататоск пустился в подробные-жалостливые объяснения, составляющие по большей части пустую болтовню, что он — путник из далекой страны, интересующийся истинной верой, что он проделал долгий-долгий путь и очень устал, что желает понять мудрость их религии и примкнуть к ним, чтобы осветить свой мрачный мир светом настоящей веры... И, как обычно это бывает, если Рататоск открывает свой рот, постепенно нить повествования терялась, перетекая на совершенно не связанные с предметом разговора темы. В конечном итоге, то ли утомленный, то ли проникшийся к рвению путешественника прикоснуться к смирению, монах проводил его в другую постройку, призванную исполнять роль столовой.

Оказавшись в тепле, Рататоск повел носом и напряженно застыл. Пахло лисой, и будь у него все еще хвост, наверняка шерсть встала бы дыбом. Но, удержав себя в руках, он прошел следом, к столу, слушая восхваления Настоятеля собственного монастыря и веры. Бог примет всех, кто желает к нему примкнуть, милосердие, бла-бла-бла. Бел особо ничего не запомнил, а вскоре вовсе перестал придавать какой-то смысл лепетанию человека, особенно когда увидел того, вокруг которого вилась та самая рыжая, будоражащая энергия. Лиса.

Когда этот человек вошел в помещение, Ренар не смог сдержаться и сделал глубокий вдох, тут же хищно оскалившись. Маска благочестивца трещала по швам, но бог был к нему благосклонен, ведь монах стоял к нему спиной. Лис успел внимательно рассмотреть незнакомца и вдоволь попускать слюнки, пока настоятель (или кем он там был? не важно) заканчивал свою длинную речь.
— Как рад я, что истинная вера приводит в наш дом странников, пусть даже поздней ночью, но двери Божьи всегда открыты навстречу метущимся сердцам... — он обернулся к Ренару и удивленно посмотрел на него, будто уже забыл о его существовании, — посмотрите только, как много людей сегодня послал Господь к нашим воротам. Я принесу еще хлеба...
Быть может монах и не мог догадаться, что в комнате собрались отнюдь не люди, но явно чувствовал, что напряжение растет с каждой минутой и поспешил покинуть комнату. Ренар проводил мужчину взглядом и сладко улыбнулся, повернувшись обратно к иноземцу. Повел носом еще раз, явно наслаждаясь ароматом, исходившим от его собеседника не меньше, чем только что наслаждался ароматом свежего хлеба и вина.
— Bel ami, vous sentes fort friand... presque comme un chapon en sauce!
Ему стоило быть осторожнее, ведь иноземец мог и понять его тягучие речи, но лис есть лис, и ему никак не унять свою nature mordante. Он пришел сюда отнюдь не за этим, но как же устоять, когда перед ним столь ценный экземляр? Только поглядите, трясется, будто листочек на ветру, вот-вот побежит стремя голову. Столь испуганный аппетитный зверек... Хотя уж чего-чего, а охоту в этом храме Господнем устраивать точно не стоило.
— Откуда вы будете, очаровательный гость? — Ренар никак не мог уняться, ведь шагов монаха он давно не слышал. Кажется, уйдя за явством он только придумал повод для побега. Предпримет ли такую же попытку его маленький пушистый друг? Как бы не хотелось довести собеседника до обморока, он все же предпринял попытку по крайней мере показаться безобидным. Ренар плавно поднялся, пытаясь не напугать, отодвинул стул, стоявший поблизости к его, и предложил жестом присесть. Сам же так же медленно, как только что поднялся, отошел подальше, по пути захватив кусок мягкого хлеба и стакан вина. Он прекрасно понимал, какую реакцию может вызывать.
— У меня нет желания портить вам вечер, — спокойно заметил он, старась не обнажать клыки при улыбке, — Ваше появление просто стало для меня приятной неожиданностью... У меня здесь свои дела.
Ренар произнес слово «свои» с явным нажимом, ясно давая понять, что лезть незнакомцу в них не стоит, и уж тем более не стоит портить его планы. Ведь если тот будет ему мешать, то этот милый разговор может стать для него не очень приятным.
— В прочем... — Ренар цокнул языком, явно раздумывая над тем, что собирался сказать прямо сейчас, — может быть, мы сможем помочь друг другу.
Он не жаждал искать себе напарников, но прекрасно понимал, что лучше уж пойдет на сделку, чем позволит ему раскрыть себя. Он слишком долго вынашивал планы по поводу этого места. И последнее, что было ему нужно — это маленький юркий зверек, который отвлекает его или сдает Церкви. Оказаться на суде или тем более на костре ой как не хотелось.

Они пришли, когда пастухи начали загонять стада на зиму. По солнечным пастбищам между скалами, летом яркими, как изумрудные заплатки, пополз туман, стекающий вниз в долины. Дети давно собрали последние корзины черники, которые продавали на рынках за двадцать пфеннингов за фунт, а рыба в холодных ключевых озерах ушла на дно. Буковые кроны побурели и поредели, а ельники стали еще чернее. Сколько бы ни продолжали стучать топоры лесорубов глубоко в чащах, и сколько бы бревен ни сплавлялось на плотах к Рейну, ели по осени делали маленький незаметный шажок, подступая ближе к пряничным деревням и городам Шварцвальда. К чистеньким домикам, часовым мастерским, лавкам стеклодувов и пивнушкам, где музыканты отчаянно терзали инструменты в попытке отогнать густую смолистую темноту, которая надвигалась из-под тесно сомкнутых еловых лап.

Это был хороший, нескучный лес. Слухи утверждали, что если докучать местному духу с одеждой из жидкого разноцветного стекла, то можно вместо него увидеть белочку с человеческой головой в остроконечной шляпе. Ну, такие белочки водятся в любых местах, если как следует залить зенки, но было кое-что и получше. Если ель из чащи, где не пели птицы, вырубалась на строительство корабля, то корабль тонул в первом же плавании, а на месте срубленного дерева вырастало новое, в коре которого проступали очертания лиц утопленников. В развалинах замков, слишком часто переходивших в междоусобицах от хозяина к хозяину, в заросших повиликой пустых окнах по ночам зажигался мертвенно-белый свет. В одной охотничьей избушке на перекладине висело алое платье и снятая человеческая кожа, в другой полки занимали банки с сердцами, подписанными поименно на приклеенных бумажных этикетках. Богата была немецкая земля, и очень близка к корням.

Они пришли, когда Охотничья луна готовилась уступить место Морозной. Преодолели перевал на юге и спустились по камням вдоль горной реки. Одежда сплавщиков на них была почти незаметно прорванной в районе воротов. Розоватый отлив бегущей воды знал историю этих дыр, но цвет вернулся к прозрачности, и река оставила всё при себе.  Лес с удовольствием принял жертву и признал их своими.
На развилке троп они остановились и немного постояли, прислушиваясь. Дыхание превращалось в белый пар под колючими звездами. Потом первый из них сдвинулся с места, и, не говоря друг другу ни слова, они разошлись в разные стороны, выбрав себе по одному деревенскому запаху. Через некоторое время походка каждого из них изменилась, обретя больше собственной индивидуальности, чем когда они двигались вместе, но все они, приближаясь к человеческому жилью, как один насвистывали одну и ту же балканскую песенку:

Молчи, что не сам
Ушел к небесам.
Скажи так для них:
Что стал я жених.
Невеста моя —
Царица-земля.
На свадьбе тогда
Упала звезда...

К утру веселый человек с черными глазами, шагающий к шпилю церкви в окружении лепящихся ласточкиными гнездами улиц, наклонился и поднял у себя из-под ног волчий капкан. Подняв его, он крутанул железный зубастый обруч на пальце и ухмыльнулся ему как старому знакомому.

Он постучал в дверь дома на отшибе и попросил кружку воды. Ему открыла вдовушка, из которой церковь по воскресеньям выпила половину красок и соков, но в которой всё еще теплилось где-то, не то в сердце, не то в чреслах, то самое, что способно превратить просто вдовушку в веселую вдовушку. Он предложил в благодарность поправить покосившуюся ограду, она согласилась. За сеновал в ближайшие ночи можно было не тревожиться.

Кто талерами, кто руками, кто языком — пришельцы осели, кто у стеклодувов, кто у часовщиков, а кто у фермеров. И тихое темное время пошло своим чередом с одним только изменением. То здесь, то там, когда рассеивался утренний туман, день начинался с истошного визга. Выпотрошенная овца лежала в траве недалеко от загона, или сторожевая собака, разорванная пополам, кропила брызгами крови беленые стены. И ели подступали так близко, что заглядывали в окна и молчали особенным молчанием.

В городах звонили колокола и вытаскивались из крипт лучшие части лучших святых. А под пологом ветвей, среди мхов, камней и невидимых путей по ночам бежала стая.

У леса был свой негласный баланс, и стая его соблюдала. Нельзя было трогать редких оленей, чьи пятна пестрели и петляли в более светлых буковых массивах. Нельзя было трогать старуху, ждущую каких-нибудь заблудившихся за сбором хвороста детей. Но никакого пиетета к одиноким путникам, торговцам и расплодившемуся зверью у Шварцвальда не водилось. После голодной Словении и негостеприимной Италии это был пир даже в скудное время года.

Как водится, вслед за пропетыми мессами появились ружья. Дробь и свинец, обычные бесполезные человеческие игрушки. Но те, кто под мелким крупяным снегом забрал жизнь младшего из стаи, пришли не за ней. Их привела за собой рыжая искорка, юркнувшая в глубокую дыру под вывороченной корягой. Лис, который, как свойственно лисам, перебежал слишком много дорог, пока не перебежал здесь последнюю.

Когда вместо подстреленного серебром волка в прелой листве остался подросток, вместо воя между стволами прошло рычание. И там, где под землей пробирался лис, по земле неотступно пошли тени.

Тяжёлым ударом челюсть сомкнулась на холодной, жесткой плоти. Лис рвёт детскую кожу, словно бумагу, пытаясь как можно скорее добраться до питательных мышц. Кровь, темно-бурая, уже холодная, совсем немного, но течет ему в горло, усиливая и без того обильные потоки слюны. Лис не церемонится — кусает шею, бёдра,  обгладывает тонкие руки. Вокруг витает тонкий запах гнили: хоть мясо ещё приятное на вкус, но необратимые процессы разложения потихоньку накладывают свою печать. Лис торопится. Его подгоняют голод и страх, что трапезу его прервут. На мгновение в голове всплывают застолья в королевских замках, но лис трясёт головой, одновременно с усилием вырывая кусок мяса. Нет времени на этикет, когда от каждой минуты, от каждого жадно проглоченного куска зависит слишком многое. Лис снова и снова смыкает челюсти — с силой, с упорством, с  нечеловеческой злостью. Он облизывает раны, грызет хрящи на пальцах, с хрустом смыкает зубы в попытках сожрать твёрдые белые кости, но тут же отбрасывает эту идею,  возвращая своё внимание к животу и бёдрам. Мясо жёсткое, слегка кислое, но у него нет выбора — никто не захочет предложить ему сейчас свежий стейк с кровью или запеченную куропатку. Да даже кусок крестьянского хлеба для него сегодня — непозволительная роскошь.

Глухой колокольный звон раздался в пустой густоте ночи, словно напоминая о трагических событиях прошедшего дня. Подступающая зима привела за собой голод и болезни, те привели следом горе. Безутешная мать услышала в том звоне предвестье новых невзгод, хотя, казалось бы, что может быть горестней для молодой женщины, чем собственный ребёнок, зарытый в земле. Не знала она, но чувствовала, как всякая мать чувствует опасность для своего дитя, что тот гулкий тяжёлый стон, разлетевшийся по округе, сулит события и недобрые.

Ох, как право было безутешное материнское сердце.

Но беду сулил тот звон не только и не столько чаду, похороненному в неглубокой могиле, сколько умирающему от голода зверю, что почуял запах мертвечины. Ведь мертвецам, как мы знаем уже без надобности почести и чужие страдания. Да только деревенские люди — народ богобоязненный. А смерть — их главный ужас. Лису просто не повезло, голод одолел и его. Этот жестокий враг вёл его прочь из леса на сладкие запахи хоть и скудной, но сытной сельской пищи. Лис был слишком слаб этой зимой. После привычной королевской жизни ему приходилось несладко. Новая страна,  тяжёлая и угрюмая, встретила его не добрым словом, а злым молчанием и руганью охотников да рыком прирученных псов. Леса здесь и те были злее в чужаку,  хотя негласные законы он никогда не нарушал: не приводил за собой людей и не трогал слабого. Может быть, дело было в тех, кто пришел сюда до него. Но он не стремился заводить новые знакомства с теми, кто может вспороть ему горло одним укусом, а потому ближе необходимого к новым «хозяевам» не подходил. Боялся накликать беду.

Ещё глубоко в лесу он учуял этот сладкий аромат, так настойчиво звавший к людскому поселению. Выходить сюда в обличие зверя было опасно, но сил на превращение не было долгие несколько недель. Лис медленно умирал и у него не оставалось другого выбора. Он шёл на запах лета и сладкой патоки и тот привёл его к кладбищу. Некогда добродушный лунный свет глядел на него с осуждением, когда пушистый (ладно, будем честны,  благодаря последним событиям к нему больше подходило слово «облезлый») нарушитель мелькал средь могил, идя на запах. Как оказалось, мёдом пропахла деревянная игрушка, которая стояла у свежей закопанного креста. Вне себя от голода он набросился на добычу, но сладкий воск не принёс ему удовлетворения. А уж тем более не утолила звериного голода свежевыточенная деревяшка.

Мокрая и стылая земля пахла затхлостью и морозом. Но лиса интересовало другое, ведь среди бьющего в нос запаха последних дней осени он чуял запах мяса.
Спасая себя от голодной смерти и активно перебирая лапами, зверь не думал о человечности. Ему в голову не пришли мысли о морали и этике. Не заговорил в нём и голос совести. В отчаянии раскидывая вокруг себя комья грязи, лис всё быстрее рыл рыхлую землю могилы. Не смог содержать голодного падальщика и саван — мать потратила на него последние деньги, но он всё равно не защитил её любимое дитя.

Нельзя было сказать, что он один виноват был в своём поступке. К судьбе всегда ведёт множество путей, и прокладывает их человек (как и зверь) далеко не один: в каждой истории, в каждом действии всякий способен найти отражение чужих решений и поступков. Но искать виноватого здесь и сейчас у лиса не было ни сил, ни желания.  Впрочем, у него и не было в том необходимости. Виноватого в нем уже нашла испуганная женщина, которая пришла сюда по зову тревожного материнского сердца.

Крик ужаса и скорби раздался средь мёртвой земли. Он был до того страшен, что из домов поблизости тут же выбежали кто в чем спал мужики, похватали со дворов кто виллы, кто топоры, а кто ружья.  Толпа собралась быстро, и все тотчас помчались туда, откуда доносился женский вопль.

Поначалу, только услышав этот нечеловеческий крик, лис, казалось, совсем лишился страха, поскольку не двинулся с места, продолжая пожирать холодное мясо. Но стоило ему различить множественный топот тяжёлых сапог, как животная натура возымела верх и заставила его сначала испуганно замереть и прижать острые уши к голове. Продолжая держать в зубах пищу, он медленно попятился к спасительной черте леса. Кладбище располагалось на самом его краю, и хитрый зверь верил, что просторы ночной, хоть и пожухлой, листвы легко скроют его от разъяренной толпы.

И все же не учел он, насколько страшным выглядел в глазах горожан хищник, в страстном упоении пожирающий едва упокоенного ребенка.

В душераздирающей тишине прозвенел первый выстрел. Лис, ошарашенный им, резко припал к земле. Времени на догрызание даже последней части импровизированного ужина совсем не осталось. Он и так слишком мало оставил его себе на возможное отступление.  Беспомощно тявкнув на тяжёлые движущиеся прямо на него сапоги, лис выронил кусок и сорвался с места.

Мир, до этого затаившийся и сонный, тотчас пришёл в движение. Извилистые корни сдвинулись с места, оплетая тонкие лапы, мешали бежать на всей скорости в спасительную темноту земляной норы. Страх, точно те грубые корни и ветви упавших деревьев, медленно цеплялся за облезлую шкуру. Ещё секунду назад лис не совсем понимал, в какой ситуации он оказался. Но теперь, когда в желудке было не совсем пусто, голова начала работать не только на задачи, связанные с выживанием. Теперь, быстро перебирая лапами в попытке избежать преследования, лис осознал, какую картину увидели перед собой люди с ружьями, когда ступили на холодную кладбищенскую землю: дикий зверь, прожирающий плоть едва похороненного ребёнка. Для крестьян лис предстал не меньше чем злом во плоти, наслаждающимся кровью и потешающимся над чужим горем. Осквернитель могил и демон, пришедший поглумиться над смертью и болезнью.

Он бежал вперед, не разбирая дороги — метался то в одну сторону, то в другую, стараясь путать и без того беспорядочные следы, невидимые в ночной тьме. Луна — его давняя подруга — скрылась в гуще морозного тумана и отказывалась помочь беглецу в его деле. Мир, принимающий его ранее как равного друга, осудил его за злодеяние. Поднялся ветер. Деревья, до того молчаливо смотрящие на преступление зверя, зашумели глумливым дождем. Они путали его, не позволяя ориентироваться на слух, не давая остановиться под воздействием бешеного страха. Земля не прощает ошибок. Она следует за тобой, стоит тебе оступиться, и гонит, гонит вперед навстречу ужасающей неизвестности. Лис мчал вперёд, едва разбирая направление, ведь на него уже началась охота.

На поиски зверя подняли всех, кто мог идти по следу. Вооружившись кто чем, они шли за ним, верно считая, что гонят самого дьявола прочь из родных мест. И тут и там лис мог столкнуться с разъяренными людьми. Он старался перемещаться быстро и легко, не привлекая внимания, но лес отказывался скрадывать его шаги и спасать его от погони. Ступая на мерзлую землю, лис то и дело наступал то на ломкий мох, то на старые ветви, хрустящие так, как хрустела ломкая кожа его недавнего ужина. Сама немецкая земля проклинала его, выдавая его преследователям.

Людям не потребовалось много времени, чтобы загнать его в ловушку. Лис и без того был слаб, а долгий бег истощил его окончательно. Даже проклятое мясо не насытило его, не придало достаточно сил. Люди — злые, испуганные и жаждущие правосудия, — окружили его. Но лис на то и лис. Чем в более безвыходной ситуации он оказывается, тем более ловким и хитрым он становится.

Погоня продолжилась.

Он продолжал метаться, путая следы в безнадежных попытках сбежать. Они шли следом, будто не чувствуя усталости. Будто ярость, подпитываемая богоугодным гневом, давала им сил. Он завел людей так далеко, как сам не позволял себе заходить.  Он знал — в этих местах ещё опаснее, чем в поселении людей, но надеялся, что те, что здесь живут, не позволят людям рыскать по их территории в поисках добычи. Он бежал со всех лап, призывая себе на помощь все высшие силы, что мог только вспомнить. Видел, как мелькнули тени внутри черноты ночи.

Спасение — надеялся он.

Вдалеке снова прогремел залп. Шерсть встала дыбом. Он заметил неподалеку нору и нырнул туда, вжался в стылую землю. Казалось, что люди сбились со следа, и он наконец-то сможет вздохнуть спокойно, переждать здесь, пока люди не успокоятся и не пойдут досматривать свои сладкие сны.

Грубый мужской голос нарушил воцарившуюся тишину. Он кричал своим землякам что-то про колдовство и ворожбу, но лис не слушал. Он старался забраться как можно глубже в нору и не шевелиться, не выдавать себя. Вокруг воцарились умиротворяющие запахи сырой земли. Она скрадывала звуки — как его собственные, так и те, что издавали его преследователи. И все же он услышал, как спустя время тяжёлые шаги, прерываемые удивлёнными переговорами, начали удаляться в сторону деревни. Страх, что совсем недавно вызвал желание убивать, теперь заставил народ вернуться в свои дома. Но лис этого ещё не знал.

Он все понял, когда там, где совсем недавно прозвучал выстрел, раздался протяжный вой и грозное рычание. Если на свете и правда были высшие силы, то сейчас они явно глумились над ним.

Раду успело сровняться тринадцать весен. Было в нем намешано кровей что нитей на гобелене, и смешение, как это бывает, сделало его красивым чумазой, нехристианской красотой. Конечности в последнюю пору вытягивались у него в длину что оглобли, и был он тощий и угловатый, но всё в нем обещало превращение в того, от кого отцы тщетно запирают на замки своих благополучных (готовых сорваться босиком в ночь за один огненный взгляд) дочерей. С детства он занимался птицеловством, и умел до последней трели подражать всем лесным певцам. Лошади не боялись его, как обычно боятся хищников, и конюх, к которому он нанялся в помощники, следил за «цыганенком» в оба глаза, даваясь диву, как тот ладит с самыми норовистыми тварями. Характера он был молчаливого и диковатого, но вел себя сметливо и расторопно; и только вид горящего костра неизменно погружал его в больное оцепенение. Глядя, как взлетают в темноту искры, он вспоминал, как собственный табор посадил его в клетку, и как луна пела ему сквозь прутья, пожирая его по кусочку, прогрызаясь своей белизной до той самой частички его крови, в которой жил готовый закипеть звериный огонь.

Как всякий юнец, Раду был зол и голоден, а еще уверен, что смерти его не достать. В его широко раскрытых желтых глазах, когда нога в сапоге перевернула его с бока на спину, всё еще отражался лунный свет — и удивление тому, что разорвавшийся в груди свинец с серебром способен остановить эйфорию его бега.

Опрелая, прихваченная инеем листва неохотно выпустила из объятий его нагое тело. Труп кое-как обернули мешковиной, приготовленной для добычи, и самый дюжий из мужчин перекинул его через плечо. Охотники не сомневались: это и есть та колдовская тварь, что осквернила кладбище святотатством, а заодно и виновна во всех остальных недавних несчастьях. Страх перед чащей, в которую они забрались слишком глубоко и в слишком злой час, гнал их обратно что есть сил, но уйти без трофея, который сделает их победителями чудовищ, они, разумеется, тоже не могли.

И это было последней ошибкой с их стороны.

Две тени остались сторожить нору, в которую забился лис. Остальные семеро пошли за людьми. Больше не было ни воя, ни рычания: голос самого Шварцвальда следовал за охотниками по пятам, вползая под одежду и впиваясь между позвонками. Вместо неба вверху стонало и скрипело море сосен. Внизу опостылевшие черные ели звенели оглушительным молчанием, оказываясь там, где по дороге сюда точно была тропа. Запорошенная белой крупой земля хрустела под ногами, как навязший на зубах песок, и чем больше шума, тем неотвязнее делалась убежденность, что каждое дерево вокруг открывает глаза и смотрит на тех, кто принес сюда свою жизнь и свой порох. Смотрит с голодом.

Сгустившийся туман превращал идущего рядом соседа в нечто невидимое и, вполне возможно, уже утратившее свою бессмертную душу. Перекликающиеся голоса звучали фальшиво и искаженно.

Два часа они шли, но так и не отошли от места убийства дальше чем на милю. Струна нервов натягивалась и натягивалась, пока не полыхнула в воспаленном сознании и не лопнула выстрелом. Один из охотников упал, почти в упор раненный товарищем в живот, и закричал от боли. Остальные кинулись отбирать у помутившегося рассудком ружье, и в этот самый момент что-то, что не было ни волком, ни рысью, прыгнуло на него сверху с дерева и вспороло плоть, кропя снег черными брызгами. Вместо нового залпа чье-то оружие выдало искру осечки, и на мгновение эта искра выхватила из тумана оскаленную пасть —  а затем погасла. Вырванное ружье ударилось о землю; следом туда же просыпались источающие пар внутренности.

Люди кинулись врассыпную, и за теми, кто был вооружен по-настоящему, словно за отбитыми от стада овцами, последовали пары горящих угольев. Те же, что поднялись на охоту с вилами и мотыгами, бежали свободно, оставляя вопли настигнутых товарищей позади. Стая отдала их лесу, предоставляя тому самому решать, дойдут ли они до деревни или навсегда бесследно растворятся среди елей.

С наступившей тишиной пропитанный кровью туман осел вниз под собственной тяжестью. И почти сразу же ветер разметал его клочья по хвойным лапам, возвращая воздуху холодную хрусткую ночную ясность.

Не такой веселый, как обычно, человек с темными глазами снял одежду с одного из трупов, и вытащил из кармана огниво у другого. Сунув ноги в чужие сапоги, он подошел туда, куда уронили Раду, и склонился над ним. Опустил ладонью его веки, посидел пару минут рядом. Потом встал — несколько волков тут же заняли его место на страже — и пошел собирать хворост для костра.

Происходи всё на черном континенте, он по обычаю съел бы сердце и мозг своего павшего брата, чтобы почтить его память и сберечь в себе его частицу. Но здесь была другая земля, и Раду был другой веры. Ему полагался ликующий огонь и снопы искр, разлетающихся в дикой пляске — как он сам плясал на обломках клетки после первой своей охоты.

Звуки и запахи продолжали ручьями стекаться в убежище лиса, над которым без устали, терпеливо и одержимо ходила взад-вперед тьма, чуящая и повторяющая каждое шевеление внутри. Аромат теплой крови и потрохов; запах дыма и с трудом занимающегося пламенем сырого дерева; треск, и гул, и неизбежная вонь горящей плоти. Новая пронзительная волчья песня, заставляющая кроны и камни скорбеть вместе с собой, и негромкий свист, выводящий незатейливую мелодию. «Молчи, что не сам ушел к небесам...».

Костры, подобные этому, горят долго. Под землей по-прежнему царила влажная кладбищенская темнота, но звериное чутье знало, что на востоке скоро забрезжит красная полоска рассвета. Впрочем, тех, кто ждал лиса наверху, это ничуть не волновало.

Какой-то шмат ударился о корни входа в нору. Внутрь пахнуло мясом.

— Можешь сидеть там, пока не околеешь, — произнес по-немецки голос с характерным выговором уроженцев земель южнее Лиона. — Или можешь выйти, и я позволю тебе пожрать перед смертью.

[nick]Reynart le Goupil[/nick][status]хаотичный прохвост[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/479/407274.png[/icon][fd]french-german folklore[/fd][lz]<a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1302#p100484" class="lz1">рейнеке</a>так темная совесть боится света дневного, так лис избегает придворного круга[/lz]

Он знал: это его вина. Все эти страшные звуки паники и крики, не способные раскрыться в глотках людей, что срывались один за другим, будто лес пытался заткнуть вторженцев, не давая им права даже на страх. Лис знал: в каждой сегодняшней ошибке, чужой или его собственной, отдавалось гулким стоном эхо его вины. И на самом деле это его не должно было волновать. Хитрость и природа его была такова — он знал это, и понимал, что каждый его шаг, каждый его вздох рано или поздно доводил до горестей и боли, словно капля трупной желчи падает в воду и разносит яд по всей реке, отравляя каждую деревню вниз по течению.

Так чему удивляться?

Сталкиваться с тем, кем он был всегда, почему-то было неизменно больно. Чуть раньше, когда разум еще не оформился до конца, и требовал-требовал-требовал бесконечного хаоса и страха, крови и тревоги, разливающейся в мышцах-жилах-нервах, это не беспокоило его. Он был хаосом, и хаос нес за собой, а причины и следствие ему были неведомы настолько же, насколько неведомы собственные мысли и желания. Но теперь, когда последствия догоняли его вне зависимости от желаний и поступков, когда беспорядок и смерть шли по пятам, не давая продохнуть, когда гнали его в чужие негостеприимные земли, а он по-прежнему не был способен контролировать то, что породил своим существованием... Эти случайные события, что наматывались, словно на веретено, и, казалось бы, никогда не должны привести к чему-то плохому, неизменно приносили страдания именно ему. Время от времени он сам вызывал у себя ужас. И ничего не мог с этим поделать.

Когда в нору пробрался настойчивый запах жареного мяса, инстинкты завопили, требуя действий: рвануть за куском несмотря на опасность и бежать, бежать что есть силы, чтобы не отобрали куш. Запах, что говорить, был донельзя притягательным. Он отозвался в желудке жалобным воем и на фоне звенящей тишины, которая воцарилась в лесу, вой этот звучал особенно мерзко. Тишина эта ведь звучит по погибшим, а запах — отнюдь не предвестник ужина.

Лис мечтал лишь об одном. Чтобы на ближайшие десять минут о нем и его существовании напрочь забыли. К сожалению, мечта эта также несбыточна, как надежды желудка на жаренный стейк.

Веки закрываются. Лис в отчаянии начал считать секунды. Одна. Вторая. Третья.

Лис выныривает из норы и даже толком не сориентировавшись, бросается наутек. Его подгоняет ужас — на самом деле он много лет не испытывал этого чувства, такого концентрированного и точного, словно иглой аккурат в сердце. Он мечется, словно от этого зависит его жизнь (а она ведь и правда зависит). В лесу темно — время рассвета еще не подступило, и страшные голые деревья освещает только громада погребального костра. Лис кидается наугад, между деревьев, как можно дальше от пламени. Он смеет надеяться, что волки окажутся слишком заняты, чтобы заметить юркнувшую тень. Надежды эти мизерно малы: его караулили у входа, и даже если ему выдали минуту форы, то это не значит буквально ничего, потому что их — свора. А он лишь истощенный зимой проходимец, попавшийся им на пути.
Лис буквально слышит, как чужое дыхание оказывается рядом с ним, как мощные челюсти (не чета его собственным) грубо хватают его за загривок и дергают в обратном направлении. Он скулит от боли, и ему кажется, будто в районе лопаток порвали кожу — настолько сильный это был рывок. Ему кажется, будто он чувствует горячую кровь, текущую прочь из тела. Он падает, и лапы, замученные долгим бегом, уже не позволят ему подняться. Он остается на земле, недвижим. Ему не нужно смотреть по сторонам, чтобы понять — его окружили. Нет никакого шанса на спасение. Вокруг плотное кольцо хищников. Лис издает жалобный скулёж. Это даже не попытка, скорее прощание. Клыки вожака ярко светятся, отражая пламя, как и его глаза — жестокие, пугающие. Это последнее, что видит лис, прежде чем его дергает во тьму.

Что-то с мерзким чвакающим звуком приземлилось неподалеку от него. Четвертая? Пятая? Сколько прошло секунд, пока он был там, в этом беспокойном сне, в который его повергла собственная усталость? Лис понятия не имел, что успел упустить, провалившись в (далеко не успокаиващие) грезы на срок, ему самому неизвестный. Не предложением ли перемирия служит этот огромный, донельзя притягательный кусок мяса, лежащий теперь буквально в паре метров от него?

Но лис больше не был голоден. По крайней мере не настолько, чтобы вылезать из своего «убежища» навстречу верной смерти. В том, что его убьют, как только он сунет нос наружу, он теперь совершенно не сомневался. Именно так, как показал воспаленный погоней разум, и закончится его история. Лис тряхнул головой, стараясь согнать с себя морок. Земля уже начала промезать, но ему еще хоть немного, но везло: хоть он и ослаб от осенних бурь и долгого бега, здесь он мог по крайней мере укрыться достаточно надолго. Лис всегда умел ждать и поджидать момент. Не исключено, что они тоже, конечно, неплохо все это умеют. Но лис верил, что им, как и многим другим до них, однажды надоест это бессмысленное выжидание, и они просто уйдут. Или, если они ребята достаточно целеустремленные, его начнут выкуривать. Одна лишь мысль об этом заставила зверя испуганно дернуться. Они ведь не станут, верно? Он им не так уж и нужен. Правда?

Лис успокаивал себя этими размышлениями, хотя прекрасно знал: они не уйдут без законной добычи. Так уж вышло, что сегодня именно он стал тем, чью плоть они так жаждали ощутить на своих зубах. И речи, обещающие несколько мгновений спокойствия, не вызывали у лиса ничего, кроме сжимающей сердце тревоги. Тот, кто всю жизнь занимался тем, что обманывал каждого встречного то добрым словом, то чистосердечным признанием, то наглостью и хамством не мог так запросто поверить грубому голосу с французским акцентом.

Французским? 

О нет, не обманывайся, милый лис, даже будь этот человек тебе земляком или соседом, он разорвет твою глотку не задумавшись ни на секунду, если ты посмеешь сделать вдох за пределами этой уютно-удушающей норы. Разве ты не слышал этот леденящий душу вой? Он тебе не брат, не сват и уж тем более не друг. Общая страна не станет тебе прикрытием от чужих острых клыков. Возможно, только усугубит ситуацию. Не забывай, на родине тебя пытались повесить уже примерно раз пятьдесят. Не боишься ли ты, что друг он как раз твоему врагу Изенгриму? Подобная порода делает и его твоим врагом тоже. И твой долг к нему уже больше, чем перед неудачником-волком с женой-изменщицей. Тут ты, дружище знатно прое... Вина твоя побольше будет, в общем.

Обычно он старался не думать о разрушениях, что он оставлял за собой на пути. По крайней мере, пока те, кто от них пострадал, не оказывались на его пороге, требуя отомщения. Нору эту он с трудом мог назвать порогом, но сейчас он был на чужой территории. Беспомощно, едва слышно тявкнув и вжавшись еще сильнее в отрезвляющий холод земли, он ответил тем самым отказом на «радушное» предложение волка. Нет, он не вылезет и не дастся в чужие клыки. Но как бы не был тих его измученный голос, они скорее всего слышали его громко и четко.

Каждый сирота знает, что в храме сможет найти себе нового отца. Не важно, небесный то будет Отец, или пастор, заботливо покровительствующий нищим и убогим. Церковь готова взять под свой кров всякого, кто ищет помощи и раскаивается в злодеяниях, им совершенных. Ведь стены храма, как известно, могут предложить пищу не только духовную, но и вполне себе осязаемую. О вкусе той пищи спорить не приходится, все же в духовенство люди идут скромные, а посетителям предлагают то, что едят сами. Ренар изредка пользовался добротой этих людей, когда ну совсем уж голодом прижимало. Куда больше его интересовали пиры сановников и королей, но с ними он успел здорово поругаться за последние пару-тройку лет, и теперь он ждал, когда брюзжащие старики помрут, и во главе встанут их дети, совершенно не сведующие в политике и интригах. Вот тогда уж можно будет возвращаться ко двору и на время забыть о норах и скупом ужине.
Стоило ступить на порог храма из-под неприятного грохота дождя, как Ренар почувствовал умиротворение и запах ладана. Когда лис только появился на свет, этот запах, как и прочие детали, которые можно было найти только в церкви, уже вызывали в нем особое чувство благоговения. Оно было присуще, впрочем, многим жителям Европы в то время. Народ, по крайней мере большая его часть, так или иначе был пропитан любовью к Богу. Ренар, однако, одновременно с этим слыл ярым богохульником, попирающим саму веру и все, что с ней так или иначе связано (а связано с ней было немало). Такова была его противоречивая натура. И чем дольше он жил на этом свете, тем яснее понимал, что какая бы не была у него природа, он все равно собрал бы на свою голову все возможные тумаки. Потому что народу, так любящему Господа и самого себя,в любой день любого года нужен козел отпущения. А лисы давным давно признаны плутами и пройдохами чуть ли не в каждом краю этого немаленького мира. Поэтому, а также в силу уже описанной природы, Ренар считал, что ему позволено примерно всё.
Что бы не произошло, Ренар все равно будет тем, на кого свалят буквально каждую мелочь. Поэтому сам лис решил отныне играть по-крупному, чтобы больше не прозябать в нищете и голоде. Именно так он объяснял себе несколько минут назад, почему стоит перед воротами одного из богатейших монастырей Прованса весь в лохмотьях и грязи, изображая бедного поломника, который надеется воспользоваться чужим госпеприимством.
Любой такой монастырь, даже не самый известный, мог похвастаться собственным скрипторием, особенно здесь, в Провансе. В таких местах ежедневно без устали трудились бедняги писцы, переписывающие страница за страницей ветхие манускрипты. Впрочем, вряд ли у кого-то (кроме, пожалуй, Ренара) язык повернется назвать их бежняжками. Писец, как никак, должность престижная, да и письму в современный век мало кто был обучен. Только ученые мужи да богословы, люди духовенства. Ну и высокого полета птицы, куда ж без них. Но сейчас о них вспоминать не хотелось. Стоило только скользнуть такой мысли, как выполз еще совсем недавно зарытый в землю червь недовольства.
Ренар не метил в короли, хотя и успел обзавестись небольшим замком, наполовину теперь разрушенном и ставшим чем-то вроде "милой маленькой норы". А все из-за лизоблюдов и подхалимов, метивших куда угодно, лишь бы повыше да побогаче, чтобы плевать на добрый люд с высокой неприступной башни и хохотать над крестянами. Ренар искренне ненавидел всех этих придворных осталопов и нисколько не жалел, что не является больше одним из них. Хотя тут он все же врал и всем вокруг и самому себе. Все потому что потчивать, конечно, хотелось с размахом, и винца хотелось все-таки хорошего.
Но сейчас, застыв у дверей, Ренар чувствовал трепещащее воодушевление внутри, ведь он ожидал, что его планы вот-вот начнут обретать форму. Некоторое время помявшись на месте, он сделал несколько коротких шагов вперед, склонил голову и с притворной смиренностью прошептал молитву, едва шевеля губами. Громозкий и тяжелый от воды капюшон скрыл часть лица и позволил лису осторожно оглядеться. В помещении было пусто и просторно. Служка в темной рясе, слишком уж хорошей для человека его положения, сосредоточенно подметал пол и не обратил на вошедшего никакого внимания. А вот монах, стоявший у алтаря, тут же заметил посетителя и, ступая тяжелым шагом, медленно подошел.
— Приветствую, путник, — произнес монах, коротко кланяясь. — Что привело вас в нашу скромную обитель?
Скромную, ага... Лис едва сдержал ехидный смешок. Он аккуратно снял капюшон и поднял голову, позволив в глазах отразиться тени усталости. Тяжелый взгляд, который он ни раз репетировал ранее, сегодня был предельно искренним. Слишком уж долго он страдал от холода и голода в отвратительных норах, которые некоторые умудряются называть домами.
— Мир вам и Господу Богу, святой отец, — сказал он напускным дрожащим голосом. — Я всего лишь бедный паломник, пришедший за помощью, утешением и кровом. Много дней скитался я по дорогам, стучался в двери, но нигде не находил приюта. Страшный ливень загнал меня в ваши двери, но если мне не рады в доме Господа, то я тут же уйду обратно в холодную страшную ночь, дайте мне только отогреться и помолиться перед дорогой...
Честно говоря, это был уже перебор. Однако Ренар знал, что такие, как этот монах, отчаянно желающие помочь страждущим, ведутся на это только активнее. Монах схватил его за руку, показывая этим жестом, что не отпустит путника как минимум до утра, и пригласил пройти дальше. Тут было куда теплее. И вкусно пахло свежим хлебом и, кажется, вином?.. Победа, лис, победа! И это было начало. Но раскрывать все карты, даже одним лишним движением, было рано. Он едва сдерживал улыбку, зная, что сделал первый шаг к возвращению к былой роскоши, которой так жаждал. Но прежде нужно было сыграть свою роль до конца. Его ждали пара непростых дней, полных игры в уставшего и побитого жизнью путника. Ох, давно не было таких развлечений. И хлеба с вином, что уж скрывать. Ренар аккуратно снял накидку, тяжелую и пропитанную дождем. И застыл, пока монах не пригласит его к столу.