Поразительно.

Еще чуть-чуть, и он разразится непритворными аплодисментами в сторону этой дамочки. Столько силы в этом слабом теле, столько отчаянной стойкости. Можно только восхищаться. И ломать. До хруста костей, до криков. И все же теперь, когда он потратил столько сил, чтобы победить одного шикигами, Сукуна был не уверен, что ему удастся вытащить из этой хрупкой девушки крики. Он видел, как много ей удалось выдержать, и сколько она продолжает выдерживать минута за минутой, упрямо сжимая тонкие губы и отказываясь уступать. Поразительная выдержка. Совсем не такая, как у сопляка. Юджи кричал часто, кричал отчаянно, как только в дело вмешивались его так называемые друзья или, что еще забавнее, жалкие невинные люди. И крики эти ложились бальзамом на уши. Интересно, как громко он будет кричать, когда увидит, как умудрился побушевать во время одной единственной битвы Сукуна? Он уверен, что эти звуки будут буквально восхитительными. В прочем, возможно и утомительными тоже. Излишняя эмоциональность пацана, в теле которого Сукуне не повезло застрять, частенько действовала ему на нервы, и как раз поэтому Сукуна держался внутри своей территории. В конце концов, планы он может строить, и не наблюдая за подростковыми срывами.

У Фушигуро Мегуми подростковых срывов не наблюдалось, и это был еще один довод в пользу того, чтобы взять ее тело под контроль. Однако замечалась почти самоубийственная самоотверженность, от которой ее никто не отговаривал и не спасал. Никто.

Не то, чтобы ее действительно нужно было спасать.

Тем не менее, Сукуна отчего-то довольно рьяно отправился в драку, чтобы победить долбанного шикигами. Шикигами, который впечатал девушку в стену, отбросив на десяток метров в сторону, как только появился. И который некоторое время Сукуне даже успешно противостоял. Некоторое, но не очень долгое. Было ли это спасением, или, не дай бог, помощью, король проклятий особенно не задумывался. Вряд ли он действительно когда-либо совершал хоть что-нибудь, отдаленно на помощь похожее. Сукуна совершенно закономерно пришел к выводу, что он просто давным давно ни с кем не дрался, и ему просто хотелось размяться. Повеселиться.

И это действительно было весело. Даже, можно сказать, впечатляюще. Сукуна так долго ждал чего-нибудь подобного и... Фушигуро Мегуми, ты умеешь удивлять. Сукуна расплылся в довольном оскале, посмотрев на девушку. Она все ещё сидела, почти лежала у стены, столь беззащитная и уязвимая.

- Тебе не идёт, Фушигуро.

Он говорит это в воздух, как будто девица его услышит, но в ней - ни капли сознания. Она словно безвольная кукла. И ей действительно не идёт. Куда больше она интересует Сукуну, когда сражается - за себя, за других. Когда упрямится в своем желании всех защитить, пожертвовать собой ради эфемерного всеобщего блага. Сукуна присаживается рядом с ней на корточки, внимательно вглядываясь в безмятежное лицо, и думает, что оно девушке совершенно не свойственно. Не хватает напряжения, всегда сопровождающего ее. Тем более в те моменты, когда рядом появляется Сукуна. То, как быстро Фушигуро начинает хмуриться, стоит ему завладеть контролем, Сукуна в принципе считает одним из своих личных достижений.

Возможно, стоит оставить ее здесь, на растерзание проклятым духам и мастерам проклятий.

Это было бы весело.

Но совершенно не вписывается в его планы.

Поэтому Сукуна с лёгкостью подхватывает девушку на руки и заметно усмехается. Не многие могут похвастаться честью попасть в его "объятия". Откровенно говоря, за тысячу лет таких было меньше, чем у него пальцев. И не так уж важно, какова причина для данного действия. Сейчас Сибуя, судя по всему, больше похожа на театр военных действий, чем на центр современного города, так что, как бы ему не хотелось поразвлечься и поискать себе новых и интересных событий, пока Итадори не вернул контроль в свои руки, в первую очередь было необходимо защитить свой будущий сосуд. А значит, нужно было найти безопасное место. Для Сукуны любое место, в прочем, было безопасным, но сейчас его заботой была девушка без сознания. Сукуна принял решение отправиться куда-нибудь подальше от основных событий.

Вломиться в первую попавшуюся квартиру в окрестностях Сибуи ему не составило труда, также, как и вылечить Фушигуро с помощью обратной техники. Квартира, в которой они оказались, однокомнатная. Сукуна укладывает девушку на диван, стоящий посреди комнаты, и некоторое время проводит в раздумьях. Быть может, стоит просто оставить ее здесь, а самому вернуться и побушевать в Сибуе, пока на это есть время? Сколько у него этого самого времени?

Скорее всего недостаточно, чтобы успеть. А здесь, может быть, не будет так скучно, когда Фушигуро Мегуми наконец очнётся. Сукуна принимает решение подождать несколько минут, а если она не проснется, вернуться обратно и разнести там все к чертям. К тем самым чертям, что у него на подкорке пляшут.

Мише сложно припомнить, по какому поводу еще может возникнуть такая суета, как по зимнему балу. Даже в их несчастной шараге это является особенным днем, когда каждый считает своим святым долгом хоть как-нибудь выделиться. Как правило, заканчивается все блевотней под лестницей или сексом в каком-нибудь классе, но даже это для кого-то оказывается прогрессом. Для Юрки, например, достижение — в принципе туда пойти, а если девчонка согласится на танец, то и вовсе прекрасно. Гуров восторга одногруппника не разделяет и на бал собирается, чтобы за ним с Ниной присмотреть. Эти двое только и успевают, что вляпываться в истории, где ни окажутся. Если же спрашивать Мишу, он с удовольствием бы провел вечер в компании своих псов и книги, в спокойствии. Относительном, конечно, пока с бала не явится Гоша, рассказывая абсолютно обо всем, случившемся там.

До зимнего бала больше месяца, а суета вокруг уже такая, словно он завтра. Так утомительно...

— Как думаешь, если мы с Сеней выступим с Буги-Вуги, народ заценит? — энтузиазму Юрки остается только позавидовать. Помимо того, что этот дурик совсем упал в спорт, так еще и подружился с Тодовым, коего теперь неустанно величал Бро.

— Не знаю, — жмет плечами Миша, — почему бы тебе не спросить об этом организаторов?

Вообще-то культурная программа не то чтобы была забита. На самом деле, Гуров уверен — боевой номер на сцене только поприветствуют, но разбираться с этим ему совсем не хочется. Пусть Гоша сделает уже хоть что-то, раз уж ответственным назначили на сей раз его. Пока что светило науки только доебывал директора мольбами выделить средства на шоколадный фонтан. Составлением программы и отбором участников занимались, разумеется, более серьезные люди. В том числе, Зенитова Маша и Инумаев Антон, что автоматически означало, что просрать этот вечер будет нереально сложно. Не то чтобы Сахарову это не под силу...

— А ты идти собираешься? — не унимаясь, Юрка добродушно наваливается Гурову на плечо.

— Свалю после официальной части.

Врет, не краснея. Все эти тусовки, неминуемо перетекающие в подростковые пьянки и массовое поебище, ему совершенно не интересны, но бросить на произвол Юру с Ниной нельзя — точно куда-то влезут. Он прямо по лицу видит, что Ильин уже готов доебаться, но шум впереди вынуждает его отвлечься. Оно и к лучшему.

К тому времени как они приближаются к источнику шума, перепалка успевает перерасти в стычку, зачинщику которой, в принципе, никто не удивлен. Во всей этой ебаной шараге, помимо Миши, есть только один задира — Савва. Ебаная паршивая овца не только в семействе, но и учебном заведении. Успевающий студент с донельзя отвратным поведением и дисциплиной. Не отчислили его до сих пор за спортивные достижения и медали на олимпиадах. Не представляй он колледж — получил бы пинка под зад за милую душу. И облегчил бы жизнь примерно всем на самом деле, но приходилось мириться с реальностью.

Савва, старший брат Юры, чума всея шараги и района, довольно склабится, когда Миша недовольно хмурится, перехватив за плечи почти упавшего на пол Лешу — безобидного ботана, которого даже на парах особо и не приметишь. Хули ему от него понадобилось, поди еще разбери.

— Да какого хуя?! — недовольно рычит Гуров. Стоит пацану обрести устойчивость, Миша сам его от себя отпихивает и становится рядом с Юркой, который и сам вот-вот кинется на брата с кулаками. Отношения у них, конечно, тот еще пиздец. Миша врагов злей не видел, чем эти братья. Но, справедливости ради, Савва кого хочешь до белого каления доведет. — Тебе заняться нечем, блять?

[nick]Савва Ременов[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/499/885468.jpg[/icon]

Откровенно говоря, день не задался с самого начала. Было в сегодняшей погоде что-то на удивление мерзкое. В прочем, чему удивляться? Зима, которая должна бы уже начать брать свои права, все еще выглядит скорее как черно-серое недоразумение. Вокруг слякоть и снег, похожий больше на дождь, чем на самого себя. Что уж говорить об этой картине в восемь утра. Хотя нет, когда Савва в первый раз вышел из себя, до слякоти было еще ой как далеко.

Жить с этим исчадьем ада, что имело смелость называть себя его братом, с каждым месяцем становилось все труднее. С тех пор, как родители разошлись и мать свалила за границу с новым любовником, а отец перестал появляться дома, убитый горем от расставания, на Савве вдруг оказалась огромная ответственность за поддержание жизни их обоих. И видеть эту вечно улыбающуюся рожу в совокупности с активным поведением стало банально тошно. Это ведь не он батрачил на подработках, чтобы еду домой принести и хату оплатить. К тому же, батю в вытрезвителе тоже регулярно ловить приходилось, чтобы потом отвести его на вторую квартиру. Благо, обо всех этих превратностях судьбы Юра не знал. Да и не за чем ему. И все же, ранним утром Савва очень часто думал свалить хотя бы половину ответсвенности за весь этот пиздец на брата. Потому что утро существовало для двух вещей — кофе и сигаре. Радости и веселью в этом времени суток было не место.

— Пацан, свали, — рявкнул Савва на брата, когда тот в очередной раз полез ему под руку во время традиционного ритуала приготовления кофе в турке. — Неужели нельзя дать мне чертовых пять минут спокойствия?

Едва Савва отвлекся, жидкость цвета его настроения стремительно побежала целоваться с белоснежной плитой. Только вчера мыл, блять. Уровень раздражения немедленно пополз выше допустимой планки.

— Я тебе сколько раз сказать должен, не мельтеши рядом со мной, самоубийца!

От традиционного «втащить» Юру отделяло несколько секунд. Того, однако, это нисколько не волновало. Угрозы старшего брата ему, видимо, настолько приелись, что он перестал вообще слушать, что тот ему говорит. И точно не потому, что Савва такой весь из себя культурный, что дальше угроз дело никогда не шло. Просто в последнее время Юра бесил вне зависимости от того, что он делал или не делал. Самое правильное, что он мог — это просто не появляться в поле зрения. Получив стандартную дозу братской ненависти и оплеуху в придачу, Юра ретировался. Они с самого детства не могли найти общий язык. Мать всегда журила за это именно старшего брата. Ты старше, ты должен идти на уступки. Но с тех пор, как она свалила, Савве окончательно стало наплевать.

Итак, стараниями пацана кофе оказался на плите. В голове возникла на удивление интересная идея: положить болт на первую пару и приготовить новый, посмаковать как следует его и тот странный арт-хаусный роман о семейных отношениях, которых в его жизни никогда не будет. Все эти надежды разбились о нескончаемые вибрации телефона.

...Ублюдок
...Ты где?
...я тебя жду уже 10 минут
...ты опять забыл????

Тихо чертыхнувшись, Савва взял телефон и открыл телеграмм. Ульяна рвала и метала, и насколько Савве было известно, единственным человеком, способным состязаться с ним в ярости могла быть только она.

— Детка, не злись, я скоро буду, — наговаривает он в телефон, а потом, задумавшись, записывает еще одно голосовое, — к тому же это ты пришла на 30 минут раньше, я то тут при чем?

Иногда это срабатывает, потому что дотошная Ульяна уж точно может так сделать, но сегодня, видимо, не тот случай. В ответ прилетает яростный стикер. Конечно, он знает, что злость свою подруга направит на кого угодно, только не на Савву. Но мечты о кофе остаются где-то за бортом.

Что без сомнений отразится на всем дальнейшем дне.

***

Они все сегодня пытаются его довести, в этом сомнений не остается. Его взгляд устремляется на парнишку, сосредоточенный и самую малость раздраженный. К нему не стоит лезть, когда он не в настроении, но каждый считает своим долгом до него доебаться именно в такие моменты. Вечно они так. Достают его почем зря, а потом изображают бедных овечек, будто бы совсем не при чем. Савва хотел одного — чтобы всякие дебилы оставили его в покое. Пытаясь отвязаться от назойливого студента, пытающегося выпросить у него конспекты (у него! ишь что придумал), Савва отталкивает его от себя и идет дальше. Раздается обиженный вскрик. Ульяна рядом смотрит на него этим своим «держи себя в руках», но ему безбожно на эти все предостережения поебать.

Савва закатывает глаза. Ну серьезно, я его даже не тронул почти, чего так орать? Он поворачивается к крикуну, хватает его за грудки и именно в этот момент, ожидаемо, вокруг начинает собираться толпа.

Конечно же, он привлек внимание всего учебного корпуса, не меньше, этой стычкой. Пацан, чьего имени Ременов даже не попытался запомнить, летит на пол, и почти сразу же оказывается в «объятиях» Миши, его любимой цели для подтруниваний. Вечно приходит на выручку. Рыцарь без страха и упрека, а еще без всякого чувства самосохранения. Савва встречается с ним достаточно часто, чтобы понять: где бы что не случилось, всегда появится он. И вечно смотрит на него этими хмурыми глазами, словно Ременов как минимум тысячелетний демон, с особой жестокостью убивающий котят в свободное время. Савва хмыкает на эту сцену почти недовольно (что несомненно заметит и припомнит ему потом Ульяна), но тут же расслабляется, как только все внимание не только Миши, но и всех остальных в коридоре, оказывается приковано к нему. Внимание всегда было притягательным, а уж такое...

—Ты не представляешь насколько, принцесса. — Савва довольно жмурится, словно объевшийся сметаной кот, который нашел самое удобное место поближе к батарее. Он делает шаг по направлению к цели, но тут же путь ему пригрождает Юра. Черт бы побрал этого придурка. Брата Савва старательно игнорирует, но взгляд этого цербера пытается прожигать в нем дыру размером с планету. Как жаль, что Юра не супермен.

— Пацан, съеби, — припечатывает он брата звучным голосом, а тот упорно продолжает стоять на своем.

К потерпевшему Миша интерес теряет очень быстро, практически сразу, отпихнув того от себя. Ему, по большому счету, всегда было плевать на сирых и убогих (не так далеко ушли школьные годы, когда Гуров слыл местным задирой и шпынял всю гопоту на районе), но нюанс состоит в том, что ему постоянно "везет" оказаться где-то поблизости, когда Савва творит хуйню. И существует несколько причин ему мешать: во-первых, это Юра, его лучший друг, которому на выходки брата не насрать; а во-вторых, это сам Савва, которому хотелось противостоять просто потому что, из вредности и упрямства; и в-третьих, это нрав самого Гурова. Нина даже как-то пошутила, что если бы не знала Мишу, то решила, что это его способ заигрывать. Миша тогда так охуел, что больше подруга решила такое не шутить.

Просто, ну... Савва ему не нравится. Раздражает. Бесит. Когда высокомерно смотрит на окружающих, даже на преподавателей; когда спорит или излишне фривольно рассуждает с ними на лекциях (и обоснованно, тварь, рассуждает); когда хмуро зажимает сигарету губами, шарясь по карманам в поисках зажигалки и игнорируя ебаную красную табличку, что курение в этом месте запрещено; когда набивает очередную смелую татуировку; когда...

Когда открывает свой блядский рот.

— А до кого-то посильнее доебаться слабо? — Гуров даже не думает пасовать, и от издевательского "принцесса" не становится легче. Во всем колледже только у Ремена хватало смелости и мозгов на такие шутки. Далеко не будучи идиотом, иронию имени парня он выкупил еще при первой встрече. Миша. Отец здоровски поиздевался над своим сыном, назвав его Мишей. Не Михаилом, а, сука, Мишей. Чем он руководствовался, вписывая в свидетельство о рождении девчачье имя, не узнать теперь никогда, но расхлебывать последствия приходится то и дело.

Юра загораживает его собой, точно скала. И при других обстоятельствах Мишу это напрягло бы не так сильно, однако, зная внутренние дела семьи, привлекать к себе внимание органов братьям нежелательно. На Савву плевать, этот ублюдок в любую задницу без мыла влезет, но для Юрки каких-либо бюрократических мытарств или чего хуже не хочется. Поэтому Гуров кладет ладонь ему на плечо и просит негромко:

— Юр, не здесь.

Он знает, что к нему прислушаются. Спустя несколько секунд друг неохотно выдыхает и опускает плечи, делает шаг в сторону, наконец-то оборачиваясь к пострадавшему парню. Тот перепуган, помят, но в целом в порядке. Таращится на происходящее с интересом не меньшим, чем это делают прочие зеваки. Но сам Гуров отступает не думает. Сверлит Савву взглядом, шагая навстречу.

— Иди куда шел, — настойчивый совет, который дает направление даже на тот случай, если Савва никуда и не собирался. Позади Ревова слышится вздох Ульяны. Она, конечно же, тоже понимает, что никуда тот не уйдет, особенно теперь. От этой простой мысли внутри поднимается темное, жадное, голодное, жаждущее.

— Савва, не заводись... — Ульяна шепчет предостерегающе, но все ее слова уже абсолютно ничего не значат, потому что Савва всегда таков: с нуля до ста в пол оборота, а там уже и ковровая бомбардировка с неба не остановит. Юра стоит перед ним и так и напрашивается на трепку, но Миша рядом с ним вдруг становится образцом благоразумия, что-то шепчет и тот мигом расслабляется и отходит помогать «раненному». Савва чуть не присвистывает от такого. Вот это дрессировка, а я так с ним смогу? Ему действительно не хватает контроля над младшим, но Ременов не умеет пряниками — только кнутами. А на таких как Юра язык силы работает только как красная тряпка для быка. В прочем, с ним самим вообще никакие методы никогда не работали.

— Иди куда шел, — говорит Миша, и Савва на это только шире улыбается, смотря на него и делая ещё один шаг вперёд, ведь преграды в виде пацана между ними уже нет. И куда подевалось это образцовое благоразумие?

— Ммм, — Савва делает вид, что задумался, склоняет голову и пару секунд тянет буквы, а потом резко сбивает ритм коротким и ясным «нет». Он даже издает этот звук (что-то между цоканьем и причмокиванием), словно смакует этот момент, наслаждается каждой его секундой. — Нет-нет-нет, милая моя, я так не думаю. Я буду находиться там, где сам того пожелаю. А вот тебе, я смотрю, вокруг меня медом намазано. Понравился, что ли? На свиданку рассчитываешь?

Он искренне посмеивается.

Ременов буквально слышит, как Ульяна закатывает глаза. Ей никогда не нравились эти «пацанские разборки», как она их называла, но она неизменно становилась часто не только их свидетелем, но и соучастником. Ей никогда не влетало, ведь рядом с ней был Савва, но она и сама не лыком шита, если ее разозлить, она всех вокруг порвет как тузик грелку. Поэтому она и стала здесь грозой, которая следит за порядком лучше всякой охраны или учителей. Странная дружба, учитывая славу Ременова, сложившуюся буквально с яслей. Но какая есть. И если Савва у них болид, то Ульяна — звезда, стремящаяся стать сверхновой. Будет копить недовольство долго, с упорством. Долго будет напоминать о правилах, о порядке. Десять раз скажет, потом ещё десять. А потом взорвется так, что пол неба озарит. Савва чувствовал, что близится взрыв. Последние несколько дней были напряжными для всех, ведь все, кто так или иначе связан здесь с организаторской деятельностью, были припаханы к организации праздника. Савва в эти приколы никогда не ввязывался. Но знал, что Ульяна там уже собрала всё необходимое недовольство. Оно кипело яркой лавой, готовое вот-вот вылететь в просторы космоса. И причиной этого самого взрыва будет тот факт, что Савва вовремя не заткнулся. Но ебет ли его? Нет, нисколько.

Савва смотрит на Мишу сверху вниз, глаза в глаза, и видит в нем дикую гончую, вот-вот готовую сорваться, почуяв беззвучное «фас». Глаза у него, словно черная дыра, исключительно темные и опасные. Что его держит, Савва не знает, но его это только раззадоривает. Ему хочется увидеть, как мальчишка сорвёт все свои тормоза, которых у Миши явно предостаточно. Глаза у парня черные, словно черная дыра, утянет — не выберешься. Ременов уже готов прошептать это самое «фас», чтобы взглянуть, что будет дальше. Его манит утонуть в бездонной яме чужой дикости и, улетев в полет, выпустить свою. С такими как он — весело, хоть немного вырывает из скучной зябкой реальности. Он чуть наклоняется, возможно даже ближе положенного, вторгаясь в чужое личное пространство, как Ульяна рявкает на весь коридор не хуже всякого алабая.

— А ну прекратили, придурки! А вы свалили все нахер, пока вас взрывной волной не снесло к херам, — это она уже зевакам, собравшимся вокруг них плотной толпой.

Все, конец спектакля, занавес. Кульминация оборвалась на середине, развязки можно не ждать.
Савва разочарованно вздыхает и  оборачивается, тут же теряя интерес к оппоненту. Ульяна в гневе — зрелище эффектное, но предсказуемое. Это понимают и остальные, но по-своему, поэтому толпа тут же рассасывается. Тем более, что уже настало время пары.

— Ты, — Ульяна наставляет на Савву свой изящный ноготок, потом тут же указывает на Мишу, — и ты. А, и ты, долбоеб. — Ее свирепый взгляд догоняет Юру, который тоже уже был готов броситься в атаку, пока никто не обращал на него никакого внимания. — Вам не надоело сцены устраивать каждый раз, как только пересекаетесь? Чтобы я вас рядом больше не видела, ебитесь как хотите, но не в мою смену!

— Ой-ой-ой, включила тут дисциплинарного наблюдателя, — он примирительно поднимает руки. — Не злись, детка, это же шутки. Да, Мишенька? — Савва подмигивает «гончей», и мимоходом шепотом бросает ему что-то про свиданку после пар, чтобы пообщаться «с кем-то посильнее». Савва знает, тот придет, да ещё и от Юры избавится, чтобы тот не лез на рожон. Делает несколько шагов назад, к Ульяне, подхватывая ту за талию. Она смотрит на него с укором, ведь он прекрасно знает, как ей не нравится этот жест, но здесь, в этой чертовой шараге каждый играет свою роль, и они не исключения.

Когда он сделал так первый раз, прижав ее к себе наедине, она чуть не откусила ему руку.
— Савва, убери свои лапы от меня, пожалуйста. — Взгляд жестокий, холодный, тут и айсберги позавидуют.
— О, даже пожалуйста... — Савва знал, она со словами не церемонится, может и нахуй послать, когда ей что-то не нравится. Только Савву она за что-то, но уважает. — И что мне за это будет? — промурлыкал он, сладко растягивая слова. Прижал ближе. Между ними — ни сантиметра. А сзади только стена. Она вдавила ладони ему в грудь, но объятия его просто так не разжать.
— Я не расскажу всем вокруг, что на самом деле ты приятный и хороший парень. — Еще толчок ладонями. Между ними завис робкий сантиметр.
Савва усмехнулся.
— Тебе все равно никто не поверит, — улыбнулся он ей хищно, но все равно отпустил из своих объятий. Больше он таких выкрутасов проворачивать не пытался. Его заводят дерзкие, а не недоступные. Но на людях время от времени такие жесты необходимы. Поддерживают определенные легенды.

Они уходят красиво, но недосказанность так густо повисает в воздухе, что Савва не может сосредоточиться на парах и откровенно ебланит все то время, что они находятся на учебе. Преподы стараются его не трогать его, пока он молчит, а то ещё выскажет чего. Не заткнуть. Весь корпус будто легче дышит, когда Савва не открывает рот. Но к концу дня, без особых стимулов для воспоминаний, инцидент будто сходит на «нет».

После пар кажется, что из здания выходит он один. Все эти бальные приколы выводят его из себя. Нет бы делом нормальным занялись, так хернёй страдают и делают вид, будто приглашение на танец — самое важное событие в жизни. Блевать охота. Не отходя даже на пару шагов от главной двери, Савва сует в зубы сигарету и тут же прикуривает. Вкус дыма забивает рецепторы, никотин проникает в лёгкие и тревога, или что-то на нее непонятно похожее, так жрущее его изнутри, отступает на несколько блаженных секунд.

[nick]Савва Ременов[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/499/885468.jpg[/icon]

После этой стычки Юрка сидит мрачнее тучи, то и дело бросая на Мишу пытливые взгляды — тот так и не сказал ему, что ляпнул Савва перед уходом. Да и не собирался, потому что вмешивать в это друга Гуров не собирался. Во-первых, это только их с Саввой дело, а во-вторых, лишнее внимание к их семье действительно нежелательно. Остаток дня проходит спокойно, и после физры Юра улепетывает на репетицию концерта, перед этим примерно тысячу раз попытавшись расколоть товарища на предмет "точно ли все в порядке". Наученный опытом, Гуров штурм выдерживает с титанической стойкостью, после чего, не переодеваясь из спортивной формы, закидывает на плечо рюкзак и выходит из здания.

О, безусловно, помнил о назначенной встрече, но не полагал, что Савва обнаружится прямо у входа. Думал, что Миша сбежит, и решил подкараулить? Пф. Парень моментально мрачнеет и неосознанно морщит нос от сигаретного дыма — запах ему не нравится настолько, что порой дыхание схватывает. Он знает, что Савва его заметил, и когда ленивый тяжелый взгляд обращается к нему, Гуров встречает его с тем же упрямством, что и всегда. Не говоря ни слова, спускается вниз по лестнице и оборачивается к старшекурснику.

— Идешь?

Выяснять отношения рядом с колледжем слишком неудобно — много кто может помешать, что чревато не самыми приятными последствиями. Разумеется, дома его все равно будет ждать Гоша, от которого хуй чего спрячешь, но тому давно не ново видеть его потрепанным или того хуже. По большому счету, важно Мише то, что им не должен помешать Юра или кто-то из преподов, кто тут же вмешается либо доложит Ягаеву. Он мужик спокойный и адекватный, но его терпением злоупотреблять не стоит.

Миша не оборачивается, следуя прочь от шараги, а затем заворачивает сначала во двор жилого дома, а затем и вовсе — к гаражам. Самое подходящее место, чтобы их никто не отвлекал. Он и сам не до конца осознает, почему это важно. Он не чувствует ярости или ненависти, но отчетливо ощущает, как некая пружина внутри готова  сорваться и вышвырнуть все скопившееся напряжение наружу. Так пусть это напряжение будет направлено на Савву, нежели кого-то еще. В конце-концов, им действительно есть что обсудить, но так как разговор у них не клеится, остается способ, который более понятен, кажется, им обоим.

Остановившись, Гуров поворачивается к Савве и снова буравит его взглядом. Тот все такой же расслабленный, держит в пальцах свою треклятую сигарету и ухмыляется. Он всегда ухмыляется, что бы ни происходило. Иногда Гуров думает, что привычки в этой ухмылке больше, чем правды, но разве ему должно быть до этого хоть какое-то дело?

Дым, едкий и терпкий, сдавливает горло, ползет по легким тягучим туманом и вызывает лёгкое головокружение. Он так и не перехватил ни куска за весь день, и это отдается ему прямо сейчас — в голову, в желудок, даже в кончики пальцев. Во дворе тишина, только пара голубей около мусорки не поделили фантик от чего-то издалека напоминающего сникерс. От перекуса он бы, конечно, не отказался. Но по близости только голуби и мусорка. Выбор не представляется каким-то донельзя великим. 

Савва мелко вздрагивает от неожиданности, когда дверь рядом с ним резко приходит в движение, и почти давится дымом, но быстро восстанавливает дыхание и не подает виду, что что-то пошло не так. Он почти забыл об этой театральной завершающей фразе, брошенной напоследок, и почти жалеет о ней, но тревожно-угрюмое лицо Гурова (почти как у него самого несколько минут назад) вызывает у Ременова неконтролируемую улыбку-усмешку. Надо же, не забыл... Голос у него в голове тянет эту мысль с каким-то особым восторгом, и Савва запоздало понимает, что голос этот вроде как принадлежит ему, но действует как будто бы параллельно, не поддаваясь контролю того, что якобы должно быть головным центром. 

Не то чтобы Савва рассчитывал с ним действительно как-либо выяснять отношения, но мальчишка в некотором роде его удивил. То ли своей упертостью, то ли стремлением довести дело до конца, что в конечном счете было одно и то же. И пасовать перед ним Савва точно не собирается. Однако и идти у кого бы то ни было на поводу сам себе он не позволит. 

Пока Савва копается где-то у себя в черепе, пытаясь для себя выяснить, как относится ко всей этой затее (при том, что сам ее и заварил) и что ему вообще от Миши нужно (всё-таки рано или поздно, в теории, придется выйти на какой-то более или менее осмысленный диалог), тот снова смотрит на него своим коронным угрюмым взором с нижней ступеньки. Поторапливает. Подкрепляет голосом. Савва на это отвечает не менее коронным оскалом и тушит бычок об стену, кидая его куда-то в район мусорки. Голуби встречают этот жест взмахами крыльев и громкими возмущениями. Или радостью? Савва не друид, ему до всех этих ползущих, бегающих и летающих дела нет. 

Этот жест, — тот, что с броском мимо мусорки, — часть того самого вызова, что у него вместо натуры. Чтобы заметить осуждение в глазах и упрямо сжатые губы. Чтобы в ответ — насмешка и искры в глазах. Он и сам уже не знает, чего добивается на самом деле, но угомониться никак не способен. У него вся жизнь через это выстроена. Чтобы кто-нибудь заметил и с осуждением поджал губы. Прямо как Миша. Иногда кажется, что он жить начинает лишь в софитах чужой злости и обиды. 

Савва идет по следам, нисколько не заботясь о том, куда Гуров его притащит. Прикуривает новую сигарету по пути, а может и не одну. Смотрит на поникшие плечи, твердый шаг и думает о том, что парню не помешало бы расслабиться. Кричит в спину, предлагая сигаретку, а тот ведет плечами, неуютно сутулится. Отказался или не услышал? В прочем, это все равно. 

Когда они приходят к гаражам, Савва прикуривает ещё одну сигарету. Возможно, стоило бы бросить или хотя бы курить поменьше, но эта привычка для него тоже скорее как часть личности. 

Угрюмо-опасный взгляд вгрызается ему в лицо. Савва делает вдох.

Раз. Два. Три. 

Аплодисменты.

 — Слушай, принцесса, — он останавливается на этом слове, вдавливает его куда-то в район гортани, перекатывает, почти рычит. Затягивается глубоко, ядовито, собирая всю желчь в уголках губ, вытянувшихся в злую, жестокую усмешку. — А ты всегда такой злюка, или только когда я тебе на глаза попадаюсь? 

На самом деле он прекрасно знает ответ, но снова давит, вызывает на что-то горько-мрачное, что только у Миши искрами ярости в глазах перекатывается. Делает шаг, оказывается так близко, что уже не понятно, это вызов или издевательство, самая тяжёлая форма насмешки. Почти психоз.

Так и в рожу пропустить можно. Да Савву это то ли не волнует, то ли не пугает, как будто перед ним не человек вовсе, а маленький беззащитный зверек. Таких приятно подстегивать, потому что они вроде как возмущаются, но все это можно пропустить мимо ушей, отмахнуться и продолжать с тем же усердием. 

Миша — кто угодно, но точно не хомячок и не котенок. У него и когти, и челюсти, и взгляд острый, ничуть не хуже, чем у самого Саввы. На сколько у него терпения хватит никто не знает. Но Савва видит, как капля за каплей оно переливается за края. И спешит пойти ва-банк: 

— А тебе никто не говорил, что ты милый, когда злишься?

Песок был его близким другом. Единственным, если быть точным. Хотя остается вопросом, можно ли вообще назвать дружескими отношениями столь [float=left][/float]странный способ взаимодействия. Они оба были довольно молчаливыми собеседниками, но за долгие годы между ними сложилось в некотором смысле взаимопонимание. Когда они находились вместе, могли на некоторое время быть самими собой, без шелухи и грохота, который частенько оставляли позади. Спустя столько лет сражений они, можно сказать, словно старые супруги, «притерлись». Им стало друг с другом почти спокойно. Пустыня и ее песок принимали Сукуну именно таким, какой он есть. Жестоким, неуравновешенным, злым, неугодным, непонятым. Но без напускной величественности, без перегруза эмоций и угроз. Без показательной невероятной силы. Без груза прожитых лет. Без долгих поисков, то и дело оказывающихся абсолютно ненужными, бесплотными. Только он и стихия. И оба сметают все на своем пути.

О прошлом он старался не думать. Вспоминать минуты, часы, годы слабости? Нет, увольте, он отрицал их существование. Отказывал даже своим мыслям в тех воспоминаниях. Но тут, на поле боя, когда кроме пепла ничего не осталось, этот серый песок будто вынуждает его вспоминать.

Там, где начался его путь, сила значила буквально все. Один маленький проступок — и ты труп. Так случалось со слабыми. Но когда у тебя есть сила, с тобой считаются, тебе позволено то, что не позволено другим. На это у них были свои причины. [float=right]Держись!
Руками за край земли...
Держись из последних сил,
Из грязи, как хочешь, ползи.
Из грязи, как хочешь, ползи![/float]Песок и буря не щадят никого, никого не спрашивают о самочувствии. Они забирают у тебя все, если ты не выстоишь и не дашь им отпора. Их племя училось тому, что видело, а видело оно боль и страх, порожденные суровой непогодой. Поэтому Сукуна быстро понял, что полагаться на кого-то кроме себя смертельно опасно. Стоило на секунду расслабиться, отдать бразды правления в чужие руки и можно прощаться: с личностью, свободой, правом на существование. Право на жизнь он вырывал себе зубами, словно куски окровавленной плоти из еще живого зверя. Шаг за шагом он двигался вперед, карабкался на пьедестал, сбрасывая со ступеней всех, кто мог ему помешать. Точно также, как пустыня и другие люди никому не отдавали предпочтений, так и он стал беспощаден к соперникам и друзьям. Уж если природа никогда не задумывалась, убивая слабаков и глупцов, то с чего бы ему становиться чьим-то спасителем?

Он многому научился за все те годы, что пыль и песок изматывали его слабую и неприметную душу. В детстве, или том, что теоретически можно назвать детством просто в силу количества лет, что он успел прожить на этой земле, он не обладал никаким талантом, кроме беззаветной и яростной воли к жизни. Ему не оставалось ничего, кроме как учиться воровать, грабить, убивать. И не попадаться. Кочевые племена не любят преступников. Но уважают силу. И так уж выходит, что почему-то именно преступники, злостные и грубые, недостойные даже называться людьми, становятся у них во главе и начинают охоту на других преступников, чтобы те случайно не заняли их место. Сукуна не осознавал этого до некоторого времени, но интуитивно, наощупь понимал, как устроен мир, в котором он родился. И ему не оставалось ничего другого как создавать видимость подчинения закону. И продолжать, продолжать, продолжать обходить его со всех сторон, стоит кому-то отвернуться. Так он познакомился с коварством и хитростью. Начал видеть людей насквозь. Разучился доверять. Стихия не думает о чувствах других, она проверяет их на прочность, пока те не сломаются. [float=left][/float] Он собирал трещины, что оставались после его прибытия. Это была его личная коллекция потерь, которым он сам послужил причиной.

Он стремился стать сильным и впитывал, словно воду впитывает грязная тряпица, всякое слово, вылетавшее из мудрецов. Он просил, требовал знаний, часто вырывал их силой. Ему ничего не стоило замучить человека до смерти, чужие страдания стали для него не больше, чем шорох песчинки на ветру. С кем-то он даже был добр, с большинством — свиреп. Он знал, что обычной физической силы, которую он обрел с годами тренировок, совершенно недостаточно, чтобы победить в этой страшной гонке на выживание. Так он познакомился с магией. И там удача обошла его стороной. Никаких талантов, никакой радости открытий. Только злоба, бесконечная, яркая злоба, толкающая делать следующий шаг и не сбиваться с пути. Сукуна ненавидел все вокруг. Мир отвечал ему взаимностью. И тем не менее, ему удалось победить.

Постепенно он действительно добрался до вершины. Магия все же поддалась, сломалась от его неостановимой жестокости. Он заставил ее подчиняться также, как поставил на колени врагов. Силой. Упорством. Злостью. Нельзя сказать, что этот путь был быстр или прост, но, упорствуя в своей цели, он даже не заметил, как оказался там. И хотелось бы сказать, что на этом все и закончилось, он смог почивать на лаврах собственных трудов, но даже среди кочевников, где изменение собственного положения, казалось бы, не редкость, вернуться из князьей обратно в грязь было предельно просто. Ослабить хватку, отпустить челюсть... И вот ты уже мертв. Сукуна прекрасно видел, что каждое его движение под прицелом. И если в красивых дворцах достаточно выставить охрану перед своей комнатой, то здесь от кровавой бойни тебя спасет только другая кровавая бойня. И так он начал войну, в которой планировал потопить всех, кто осмелится выйти против него.

Поле боя — все равно что музыка. Стройные удары барабанов, протяжные стоны труб, истошные плачи флейт. Всего лишь шаг вперед, он тут же отдается вдалеке мучительным всхлипом боли. Он вскидывает руку, и через долю секунды звук замолкает, словно Сукуна — искусный дирижер, движению которого подчиняется каждый солдат-струна на этом выжженном поле. Но здесь нет ни окрестра, ни музыкальных инструментов. Лишь люди. Испуганные, отравленные чужими речами люди, что бросаются друг на друга с остервенелостью диких животных. И Сукуна, способный разорвать любого из них с помощью легкого движения пальцев. Ему не жалко их. Он хочет танцевать, перепрыгивая с тела на тело (что соратников, что врагов, ему нет до этих ярлыков никакого дела), вызывать все новые и новые звуки, показать эту мелодию отчаяния и страха каждому, что находится здесь. Но пока он не может себе такого позволить, потому что, увы, ему все еще нужны эти хрупкие безнадежные создания.

Сукуна способен заменить армию, это правда, но пока он не настолько силен, чтобы сметать с лица земли целые государства. Пока у него есть союзники, с мнением которых приходится считаться. И пока они все еще полезны. Не то чтобы Сукуне и правда было до них хоть какое-то дело, но жизнь научила его идти на некоторые уступки и хитрости. А как известно, если перебить всех во время одной битвы, на следующую никто не пойдет. Поэтому пока Сукуна держал себя в руках. «Беспощаден к врагам, милостив к союзникам» — так про него шепчут в этих широких каменных коридорах, а Сукуна страшно раздражается где-то внутри, пряча мысли за отвратительной белозубой усмешкой. Политика — явно не его любимое занятие. Он вырос там, где уважают силу и ум, а не умение трепать языком и вовремя спрятаться за чужими спинами. Стоит этим самым союзникам сплоховать, он не оставит от них и мокрой лужи. Так называемые друзья считают его своим непобедимым оружием, но они не задумываются даже, что удержать его в узде никому не по силам. Он все еще впереди.

Ему нравилось быть впереди, даже если это значило так много хлопот. Ему нравилось внушать трепет и ужас, видеть, как многие из них дергаются, когда он смотрит на них в упор. Эти жалкие попытки не показаться слабым никогда им не удавались. Неужели было так сложно признать себя букашками и просто отступить? Сказать ему что-то вроде «Сукуна, мы подчиняемся тебе, позволяем тебе делать все, что ты захочешь, только не убивай нас!» и перестать брыкаться? Хотя Сукуна в детстве, конечно, прекрасно понимал их чувства. Он и сам ведь когда-то был… слабым.

Но на самом деле это безумно утомляло. Все эти приспособленцы, плетущие интриги за спиной и начинающие блеять, стоит ему повернуться. Возможно, именно поэтому его прозвали жестоким? Он не задумываясь убивал всех этих пауков, не умеющих выбирать сторону. У Сукуны также можно «ушей», как и глаз, они слышат все и отовсюду. И он прекрасно знает, кто сегодня клянется ему в верности из страха, а завтра, все из-за того же страха спешит его предать. И, честно говоря, он уже ужасно устал от этих дворцовых показательных интриг. Мир всегда говорил с ним посредством крови и боли. И только им Сукуна научился верить.

В крови и боли он потопил многих и не собирается останавливаться. Взять хотя бы вот это поле. Еще несколько часов назад оно было заполнено телами — мертвыми огрызками подобия армии, что осмелилась бросить ему вызов. От этих людей он не оставил ничего, только пепел. Поле горело недовольно и неумело, но Сукуна хотел показать, что будет с теми, кто встанет у него на пути. Запах горелого мяса вперемешку с железом крови не оставлял никакого простора для фантазии. Только боль потери, страх и тяжелые клубы черного дыма.
В народе его, кажется, прозвали Королем демонов? Что ж, Сукуна был рад, что весть о нем и его деяниях разносится за горы и леса. Их клан давно покинул пустыню и ступил на неизведанные земли, но места здесь были почти мирными, а Сукуна стремился принести всюду кусочек бури, что вырастила его самого. Он нес ее за собой, словно тяжелый кровавый плащ, собирающийся со временем из тел, что он оставляет на пути городов и сел. И пусть это поле станет напоминанием. Черным куском бесплодных земель.

Его солдаты давно собрали здесь все трофеи, еще до того, как Сукуна здесь все поджег. А он все не мог уйти, любовался пепелищем, так напоминавшим ему родные просторы. Ему все хотелось прикоснуться, почувствовать песчинки меж пальцев, но пепел похож на песок лишь внешним видом. Песчаной буре он и в подметки не годится. Это поле, некогда богатое и плодородное, теперь отдавалось серой пустотой потери. Те самые звуки, вызывавшие когда-то трепет у Короля демонов, он не услышит еще очень долго. Пока ему остались лишь крики ужаса. И металлический привкус крови в воздухе.

Тишину ночи нарушили крики. Сукуна думал, что уже все вернулись в лагерь, поэтому нарушение своего уединения он воспринял как личное оскорбление. Эти мерзкие звуки людских голосов, этот вызывающий тошноту смех ему очень не понравился. Ему не потребовалось много сил или особых умений, чтобы добраться до людей, потревоживших его покой. И как раз вовремя. Он встал чуть в отдалении и с интересом смотрел за разыгравшимся перед ним спектаклем. Солдаты — а это явно был кто-то из его людей — выглядели прескверно. И отвратительно. Сукуна предполагал, что некоторых могло сильно впечатлить то, что они увидели на этом поле. Но что ему за дело до неженок.

Стоило пьянице отхлебнуть из горла бутылки, как голова его покатилась с плеч. Стоявший рядом с ним солдат закричал от ужаса. Но сейчас Сукуне не нравилась эта музыка. Вторая покатилась следом. Еще один сорвался с места. Сукуна хмыкнул и взмахнул рукой, перерубив сразу троих оставшихся. Не место в его войске таким отбросам. Человек, назвавшийся слепым, даже бровью не повел. Белоснежные волосы и кожа, не тронутая солнцем, выдавала их главное отличие. И как эти простолюдины королевскую особу не признали? Интересный экземпляр.

— Ну что, красавица, раз уж так хотела познакомиться, снимай повязку, посмотрим на твои чудные глазки, — проговорил он с издевкой и широко улыбнулся.

Утлый кафель дрожит в свете галогеновых ламп, пока грубая ткань «савана» прикрывает обнаженное, мертвое тело. Принято считать, что смерть пахнет кровью, разложением или страхом, еще пеплом. Не чистым пеплом извержения земли или аромата благовоний, а тяжелым, маслянистым пеплом крематория. Что ж, все это так, но для Мегуми теперь смерть навсегда будет пахнуть стерильным запахом танатологического отделения в магическом техникуме. Едкий привкус антисептика оседает в легких, смешиваясь с какофонией бальзамических препаратов; яркий, холодный свет стекает по светлым стенам, хочется прикрыть глаза; но он только смотрит на профиль Итадори словно надеется, что, если смотреть, не моргая время близкое к вечности, тот откроет глаза и снова улыбнется своей придурковатой, раздражающей улыбкой. Словно если очень сильно хотеть – то друг воскреснет.
Набатом в тишине хриплый, низкий голос: «Не могу взять в толк. Тогда… Почему сбежал ты?»

---

Удар о кирпичную стену подвала выбивает воздух из легких. Кажется, ребро сломалось или как минимум треснуло, раны на теле саднит. Форма на правом плече совсем порвалась и на бледной коже темнеет, набухает влагой свежая рана. Впрочем, кровь сочиться почти по всему телу, капает с подбородка — металлический вкус во рту единственное ощущение по мимо всех видов боли, что еще остались в гаснущем сознании. Хорошо, что Фушигуро лучше прочих умеет игнорировать боль – это даст ему еще немного минут. Продержаться немного дольше. Итадори лежит рядом, такой мирный и хрупкий, словно спит, словно не он сейчас бился на пределе человеческих сил, сметая стены, разрывая в клочья «вспышками» мягкую на вид плоть проклятия. От мысли, что он опять на грани смерти живот сводит судорогами страха. – Ты, что-о-о-о, совсем забыл ма-а-а-а-амочку?! Я-я-я-я тебя родила, неблагодарная т-т-ва-а-а-арь! – Мерзотный высокий голос наполняет спертый воздух, душит словно сам имеем плотность. Мегуми не понимает, находятся ли они в территории духа, или они все еще заперты в подвале старой развалившейся многоэтажки, чувства притупились, рассудка хватает только на то, чтобы видеть, сознания только на то, чтобы не отключиться. Невыносимое сожаление, даже жалость к себе едкой влагой скапливаются в уголках глаз. Неужели я умру тут? Неужели я умру так?...

В очередной раз задание выглядело куда проще, чем оказалось в реальности – ветхий дом, покинутый последними жильцами, избегаемый даже бродягами и экзальтированной молодежью, Идзити сообщил, что проклятий может быть много, но все они не выше третьего ранга. Он, ведомый чувством вины за «инцидент» в колонии несовершеннолетних, уверял, что проверил лично, замерил и убедился, что эта посильная задача для первогодок. Обычная миссия, каких было уже с десяток, с тех пор как Итадори чудесным образом воскрес и их снова стало трое. Завеса. Краткий инструктаж. Серое небо стремительно темнеющие за барьером. Проклятий и правда было много, и они действительно были слабы, кулаки Юджи и Кон быстро зачистили здание, другие шикигами не понадобились. Они даже уже начали планировать от каких именно глупых активностей, бесконечно рождаемых в голове Итадори, Мегуми будет отказываться. Сошлись что перекусить можно, но ноги Фушигуро в аркадном зале не будет. Почему же они задержались на выходе на самом деле?

Лежа на грязном полу, истекая кровью и досадой, он никак не мог вспомнить что именно заставило их остановиться? Пройти в глубь вестибюля, услышать тонкий голос проклятия из подвала, легкомысленно решить, что просто пропустили одного и сломать ветхую деревянную дверь в неожиданно большой лабиринт подвала. Он должен был понять, почувствовать. Увидеть. Рассудительный и внимательный, такой прилежный в теории и дотошный в практике Мегуми Фушигуро обязан был заподозрить не ладное и остановить их. Развернуть на пороге гибельной ловушки, особенно после того, как уже один раз видел сметь друга. Что мы на самом деле делаем тут? – Ма-а-а-а-ама утешит те-е-е-е-ебя.. – Скрежет безобразного голоса звучит очень близко. Мегуми ценой неимоверных усилий поворачивает голову туда, где ползет массивное уродливое тело, похожее на гротескную версию убуме, словно классическую гравюру сначала вытесали из воска, а потом расплавили – мертвое искаженное лицо женщины так и застыло с растаявшим, оплывшим ртом, звуки скорее доносились из несоразмерно маленького рта раздувшегося младенца, которого к гротескной груди прижимали узловатые руки. Именно он тянулся к лежащему на полу Итадори, его маленькие пухлые от язв ручки почти полностью копировали жесты настоящего ребенка. И тем не менее вид проклятия не вызывал отвращения, скорее какую-то оглушающую отстраненность, от этого факта диссонанс тлел в душе, но никак не мог преодолеть невидимую преграду.
Посреди оглушающего барабана пульса в висках голос. Тот голос: «Не могу взять в толк. Тогда… Почему сбежал ты?»

Фушигуро медленно, на пределе собственных сил поднимается, обдирая спину о шероховатые выступы кирпича, потребовалось очень много воли, чтобы колени дрожали чуть меньше. Он так отчаянно хочет стереть то воспоминание, сенсей сказал бы, что нужно обратить его в силу, но он помнит только стыд и боль. К горлу подступает тошнота, хотя во рту ничего кроме вкуса крови. Видимо повреждены органы. Опять. Почти все его шикигами уже развеяны проклятием или у него не хватит сил призвать их. Махорага? Нет. Он убьет их самих раньше, чем посмотрит на проклятие. Самым рациональным решением сейчас будет кроличий побег, но он уже использовал бездонный колодец в надежде, что хоть одна лягушка сможет выбраться за пределы этого проклятого места. Если это не территория сможет. Но на поддержание этого призыва уходили последние силы. Есть ли у него еще оружие в тенях? Что он вообще может? Где-то очень глубоко, на тонкой грани его сознания теплится идея, что они проиграли слишком легко, что он не так слаб и способен на большее. Но это слабое чувство, едва похожее на мысль все время ускользает. Будто он просто забывает все на что способен, каким сильным он может быть. Морок? Майя, наведенная проклятием? Как? Чудовище уже почти дотронулось до Юджи, его явно влечет у нему больше, Мегуми оно сразу откинуло как помеху, не цель. Ну тут сомнений быть не может, проклятие тянется к проклятому предмету, сколько там сейчас пальцев в Итадори? Хватит и одного.

Он смотрит отрешенно как пухлые пальчики сминают темную ткань формы, как маленький рот перестал причитать о предательстве родительской любви и начал облизываться, капая слюной на лицо его единственного близкого друга. Шаг. Неровный едва заметный. Снова запахло антисептиком, кажется, что над ним опять мигает холодный свет галогеновой лампы, стерильный запах смерти резко заполняет легкие. Он закашлялся, выталкивая новые сгустки крови. Еще шаг. Фушигуро уже не особенно соображает, что делает, просто движется наперерез пока это еще возможно. Падает между проклятием и Итадори, не спасти – дать еще хотя бы пару минут жизни. Зачем? Новый запах, приторный, влажный. Сейчас он отчетливо понимает, как ускользает его рассудок, как он проваливается в сладкий безмятежный сон, такой уютный и тихий. Такой долгожданный.

— Прости, можно я побуду тут еще минуту…

Сладко-терпкий запах человеческого отчаяния вызывает в нем желание вмешаться. Сукуне нравится этот нежный, едва уловимый, и такой притягательный аромат. Он буквально будит демона от приятной неги полусна, в которой где-то фоном его сосуд находится на грани смерти. Сукуне почти все равно, помрет ли мальчишка, ведь в последний момент он успеет перехватить ситуацию и поставить ее так, чтобы остаться в выигрыше, но этот запах буквально вырывает его в сознание, учитывая что основной "персонаж" находится вне досягаемости. Пахнет смертью и смирением. Сукуна удивлен, потому что знает, от кого исходит этот едкий шлейф сладкого разложения. В любой другой момент он был бы рад почувствовать все это, даже если не сам стал тому причиной. Но рядом с сосудом последние несколько часов находился только один человек, и чувствовать его слабость рядом разочаровывающе. И слегка противно.

Даже зная, что смог бы помочь в такой ужасной ситуации, некоторое время он ждет, чтобы узнать, чем все закончится. Выдерживает этот раздражающий запах, дожидается критической точки — проклятие буквально в десяти сантиметрах от щенка, который нависает над сосудом с отчаянием заботливой матери, которая вот-вот потеряет самое важное, что есть у нее в жизни. Ску-у-учно.

Когда Сукуна готовится поменяться с сосудом местами, ему приходится приложить усилия, чтобы сдержать мгновенную регенерацию: голова сосуда отчаянно расскалывается, взгляд плывет, а кости явно переломаны минимум в десяти местах. Существо постаралось на славу, парень и правда на волосок от смерти. Даже не удивительно, что дитя клана Зенин так переживает. В прочем, Королю демонов все эти отвратительные травмы не сильно мешают. В отличие от щенка, его такие мелочи не волнуют. А этот снова и снова лезет на рожон, будучи таким слабаком. В чем смысл этого самопожертвования? А каковы его границы? Сукуна берет контроль. Он знает, одно его движение, едва заметное шевеление пальцами превратит охотника, жадного до добычи, в испуганное создание.

Запах отчаяния становится все ярче с каждой долей секунды, вызывая у короля проклятий неоднозначную смесь тошноты, эйфории и сладкой дрожи предвкушения. Парень с тенями настолько боится проклятия, что уже почти касается его оголенной кожи, или до него наконец дошло, что бояться настала пора того, кого он так яростно защищает? А может, парнишка боится неминуемой смерти? Не настолько он все-таки предан делу магов? Что ж, это мы скоро узнаем.

Взяв контроль над сосудом, он дает небольшому количеству силы свободно течь по комнате — достаточно, чтобы проклятие за спиной мальчишки прекратило всякое движение и сменило тон на октаву. Оно пятится назад, едва почуяв мощную ауру, но не сбегает. Сукуна абсолютно точно не хочет, чтобы оно заныкалось в дальний угол из-за паники, а потому идеально контролирует уровень ужаса у беспомощной желеобразной твари. Все-таки проклятие довольно слабое, кто знает, что произойдет, если запугать его чуточку сильнее.  Однако, несмотря на страх, оно еще надеется вернуться к трапезе. Мерзкий, жалобный писк матери-ребенка продолжает раздаваться внутри тяжелых стен подвала, отталкиваясь от них раздражающим эхом. На щеку приземляется густая и липкая капля крови. Рядом с ней образовывается язык, который слизывает угощение с явным удовольствием и тут же пропадает. Вкус приятный, и Сукуна берет себе несколько секунд, чтобы сполна им насладиться, и только после этого лениво открывает глаза. Глаза у пацана закрыты, будто он и правда приготовился умереть здесь, спасая лучшего друга. Того самого друга, что при иных обстоятельствах смог бы разрушить пару городов, просто прогуливаясь рядом.

— Развлекаешься? — губы растягиваются в тонкой усмешке. — Не торопись, он все равно уже не жилец. Я понимаю, тебе нужно время подумать.

Время тянется, и Сукуна дает ему длиться, позволяя магу осознать, в какой ситуации он оказался. Проклятие громко визжит и пытается сдвинуться с места, что заставляет Сукуну поморщиться. Он чуть приподнимается в локтях и кидает взгляд за спину мага на то, что должно хотя бы чуть-чуть напоминать человеческое существо. Ему явно не по себе, оно словно наткнулось на невидимую стену и совершенно не понимает, что происходит. Абсолютная пустота во взгляде в очередной раз убеждает короля проклятий в том, что на него нет смысла тратить силы. И как эти двое умудрились ему проиграть? Он переводит взгляд на юнца. Сукуна правда неприятно удивлен этим, ведь его будущий сосуд выглядит совершенно беспомощным. Неужели он ошибся, когда обратил внимание на угрюмого мальчишку? Этого не может быть. Он никогда не ошибается. Ошибаться, проигрывать, бояться — удел слабых. И все же Сукуна видит, что обоим — и сосуду, и тому, кто скоро его заменит, — нужна помощь. И конечно же у Сукуны и в мыслях нет помогать им просто так.

— Знаешь, — его прерывает очередное завывание на высокой ноте, но Сукуна даже не удостаивает существо еще одним взглядом, лишь выпускает чуть больше силы, и звук резко замолкает, — ты меня разочаровываешь. Такой потенциал... — он облизывает губы. Хрипло смеется, словно собирается сказать что-то невероятно уморительное. — И такая бесславная смерть.

Он отпускает поводок. Проклятие срывается с места, почувствовав свободу. Маленькие пухлые ручки, которые якобы должны напоминать кому-то о чуде родительства (мерзость) стискивают шею мальчишки в крепких убийственных объятиях, и Сукуна позволяет этому происходить некоторое время, а потом вскидывает руку. Это первый жест, который он действительно делает в направлении проклятия. Его волной сносит в сторону стены. Сукуна ставит легкий барьер. Несколько сильных ударов его сломают, и он хочет, чтобы мальчишка это видел. Но проклятие, нависающее над ними, не располагает к непринужденной беседе. Впрочем, запертое в углу тоже.

Сукуна склоняет голову, наблюдая за реакцией невольного подопытного, и снова посмеивается.

Разум освобождается. Сонливость исчезает. Ощущение, будто из головы вытекает целая бутылка нефти; кажется даже, что по шее и ушам стекает маслянистая, вязкая жидкость. Только это, скорее всего, кровь, а вовсе не физическое воплощение той темной энергии, которой проклятие напичкало его и Итадори. Запах. В памяти всплывает приторный аромат, пропитавший подвал. Теперь становится очевидным, что это была техника. Что они попали в ловушку дурмана, лишающую... памяти? Сил? Может быть, возможности высвобождать проклятую энергию? Важно ли это сейчас, когда они уже так позорно проиграли? Да. Важно. Но не в этот момент.

Взгляд снова фокусируется на окружающей реальности. Юноша медленно обводит им тонкие и блестящие нитки паутины, пропитанные ржавчиной трубы, кирпичные стены с изъянами времени, пока в поле зрения не входит такая знакомая и при этом чертовски чужая фигура. Король Проклятий, ухмыляясь, бессовестно смотрит на него глазами Юджи. Опять.

— Ты...

Вот только в этот раз Фушигуро не испытывает и тени страха — словно опьянение заклятием еще не закончилось, а эта новая ясность скорее подачка Двуликого, и вот-вот он снова провалится в дрему слабости. Рука словно сама тянется к темным татуировкам на лице, чертит линию подбородка мягким касанием, будто проверяя, что это реальность, а не очередной морок. Кожа под пальцами горячая, влажная от чужого пота. Одна на двоих. Мерзкое касание проклятия на шее почти не ощущается, только кожа покрывается мурашками от маленьких холодных пальцев. Все это происходит где-то далеко, в другой жизни, с другим телом. А сейчас... Мегуми смотрит на рот, произносящий издевку, и спокойно поднимает взгляд, чтобы встретиться глазами с тысячелетним демоном. Рука опускается ниже, сминая красный ворот в ладони, пачкая кровью мягкую ткань.
— Ты! — страха нет, но память все еще услужливо подбрасывает картины смерти, рожденные последним визитом Сукуны в его жизнь. Он сильнее сжимает материю и тянет демона на себя. — Верни его! — слова с кровью сочатся из него, поднимая ярость с багровыми прожилками безумия. — Верни!

Встать на ноги тяжело: ушибы, вероятные переломы и открытые раны пульсируют по всему телу, но Фушигуро почти не морщится. Он медлит секунду, прежде чем подняться во весь рост над Проклятием, и только после этого замечает, что виновник их нынешнего положения все еще здесь. Уродливая карикатура на материнство уже сорвалась с места, получив — или думая, что получила — разрешение. Изо рта уродливого младенца вышли два фиолетовых отростка, напряженных, словно поршни, готовые выпустить новую порцию отравы. Похоже, само присутствие Сукуны подавляет не только волю всех, у кого есть подобие души и разума, но и нейтрализует действие техник духа, поэтому тварь готовит новую порцию.

В этот момент Мегуми словно потерял всякий интерес к Королю и переключился на проклятую свиту, еще в повороте складывая руки в печать гончей. И с чего я решил, что призывал хоть одного шикигами? Все его доступные к призыву духи ощущались как смутные силуэты на задворках сознания. Он не просто помнит, кого применял, — он знает каждого, словно они истинная часть его души. Чувствует всех, когда они спят в тенях, готовые к пробуждению. А вот энергии в нем осталось действительно мало. На Кона хватит, однако о Баншо нечего и думать, правда, тот тут и не поместится.

Химера вырывается из тени, что отбрасывает само проклятие, и впивается зубами в челюсть исполинской для младенца головы, вырывая железы, да и саму челюсть. Слабая струйка багряного дыма все же вырывается изо рта монстра, но быстро тает, оседает под напором темно-лиловой крови. Проклятие кричит, пытаясь прикрыть рану короткими ручками. Самое время нанести удар, и Мегуми двигается, собирая импульс в мышцах для замаха, но, видимо, пока они были под действием дурмана, их здорово отделали. Ненавижу тех, кто играет с едой. Злая мысль, даже ироничная. Можно было бы посмеяться, если бы Фушигуро не рухнул на колени, ободрав ладони о каменное крошево на полу. Проклятие! Взгляд заметался по слабоосвещенной комнате в поисках клинка Юдзи. Сам он сейчас из теней достанет разве что зубочистку. Пусто.

Пришлось повернуться к ухмыляющемуся Двуликому. Возвращаться к диалогу не хотелось. Хотелось врезать по этому красивому лицу и бить, пока оно не превратится в кровавое месиво. Стоп. Откуда эти мысли? Это ведь не его лицо на самом деле, а я и вовсе не так кровожаден... — Итадори... — имя слетает само. Может, он все-таки сможет докричаться? Не обращая внимания на унизительность своего положения, Мегуми приближается к Демону, вглядывается в него в поисках друга. Неважно, что сейчас его нет — он услышал тогда, сможет услышать и сейчас. Значит, нужно звать. Пока гончая занимает проклятие, у него есть время.

— Итадори, чертов бездельник, я знаю, что ты там! Выходи, ты же не хочешь сдаться этому... — оскорбительные эпитеты не идут на ум, когда ты читаешь в основном научную или классическую литературу. Ругаться тоже нужно уметь. Наверное, Годжо и с этим справляется блестяще. — Послушай меня. Не время спать!

Рычание химеры окрасилось высокими скулящими звуками — времени оставалось все меньше. Удар кулаком в грудь Сукуны получился каким-то жалким, словно и не удар вовсе. — Ты же разочарован? — голова опускается, так что виден только краешек грязного пола и ноги все еще спокойно сидящего Короля Проклятий. Вот бы смыть эту ухмылку с твоего лица. — Хочешь увидеть мою смерть? Да? — Внезапно утешительная идея смерти показалась еще более привлекательной, чем обычно. Тишина. Покой. Забвение. Шаманы не становятся проклятыми духами после ухода, они наверняка обретают покой. Только гордость еще держала его сейчас в этом мире. Но...

Может быть... Если я буду умирать тут, как последний скот, — ты проснешься?

Жест — и гончая расплескалась тенями.
— Смотри.

Прошёл год. Год с того унизительного поражения. И потерпел он его от юнца, даже не осознававшего всей мощи, что была ему дарована. Юта Оккоцу.... Годжо, этот самодовольный гений, этот ходячий катаклизм, взрастил того, кто его победил. Он, потративший годы на оттачивание своих навыков, был повержен первокурсником, которого Сатору, вероятно, учил завязывать шнурки между тренировками. Тогда, год назад, Гето был уверен. Уверен в своей силе, в своей цели. Но Юта был другим. Он был не просто сильным, он был воплощением того, чего Сугуру так отчаянно пытался избежать: сострадания. Гето помнил, как его проклятая техника, казалось, пожирала всё вокруг, как его собственная сила выходила из-под контроля. Он чувствовал, как его разум затуманивается, как он приближается к той грани, за которой уже нет возврата. И тогда появился он. Годжо Сатору. Его бывший друг. Его соперник. Его… спаситель? Эта мысль вызывала у Сугуру горькую усмешку. Годжо прибыл раньше, чем он ожидал. Он перехватил его, не дав довести свой план до конца. Он остановил его, и, возможно, этим и спас. Но это поражение было не просто физическим — оно было ударом по его самолюбию. Он видел в себе спасителя человечества, того, кто мог бы очистить мир от проклятий. А Годжо, с его идеалистическим взглядом, с его защитой слабых, был препятствием на пути к этому светлому будущему. И теперь, когда он проиграл, он видел в Сатору не только соперника, но и того, кто украл у него возможность реализовать своё видение. Он сожалел о своей собственной недальновидности, о том, что недооценил силу Юты, но ещё больше он сожалел о том, что не смог предвидеть вмешательство Годжо. Он сожалел о том, что его гениальный план был разрушен не его собственной ошибкой, а влиянием извне. Это было унизительно, это было невыносимо.
Тем не менее, это не было концом — всего лишь паузой, достаточной, чтобы прийти в себя. Он зализывал свои раны не в уединении и отчаянии, а в тишине, наполненной размышлениями. Каждое воспоминание о провале, каждый удар, который он получил, становились уроками. Он анализировал свои ошибки, искал слабые места в своей стратегии, в своей силе. Его разум, острый и безжалостный, работал на пределе, перерабатывая информацию, строя новые планы. Его раны, как физические, так и душевные, стали лишь топливом для нового, ещё более яростного пламени.

В мире, где сила является мерилом всего, рождение одного человека стало событием, которое не просто нарушило, а радикально перекроило существующий баланс. Рождение Годжо Сатору стало причиной перемен, которые нельзя было игнорировать. Но мы часто забываем о фундаментальной истине: мир стремится к балансу. Это не просто философская концепция, а движущая сила, пронизывающая все аспекты нашего существования. И сейчас мир, который Гето стремился изменить, грозился содрогнуться от куда более древней и могущественной силы. Слухи о сосуде двуликого оказались правдой — возможное возрождение Сукуны, Короля Проклятий, стало не просто событием, а катализатором, всколыхнувшим самые глубины проклятого мира. Для Гето это было не просто предзнаменование хаоса, а, возможно, долгожданный шанс — поле для игры, где он мог бы проявить себя. Ведь на шахматной доске появилась пешка, способная не только свергнуть короля, но и перевернуть саму доску вверх дном. Можно ли считать ошибкой сделку Фауста с Мефистофелем? Ведь даже если эта сделка принесла ему и окружающим страдания, разве не было это лишь стремлением к познанию и развитию, пусть и через боль и тернии?

И не то, чтобы Сугуру имел привычку караулить подростков в темных переулках, но он обязан был взглянуть. На очередное юное дарование, что приютил под своим крылом Годжо. Каков вообще был шанс рождения того, кто смог бы удержать в себе подобную тварь? Не просто справиться, не просто подавить, а именно удержать. Это требовало не только силы, но и невероятной внутренней устойчивости, баланса, который казался почти невозможным. Сугуру, познавший на себе всю тяжесть и разрушительную мощь проклятых духов, не мог отделаться от мысли о хрупкости этой грани. Мир, в котором они жили, был слишком сложен, слишком полон скрытых сил и закономерностей, чтобы быть результатом слепого стечения обстоятельств. Была еще одна невидимая рука, тот, кто поставил эту маленькую шестеренку в огромный механизм и запустил его. Незнание порождало в Гето осторожность, он не мог позволить себе быть наивным. Кто бы ни стоял за этими событиями, кто бы ни направлял эту руку, он определенно имел свои мотивы.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо над Токио в кроваво-пурпурные оттенки . Но здесь, в этом узком, извилистом переулке, где стены старых домов почти смыкались, создавая ощущение уютного, но немного гнетущего уединения, закат ощущался иначе. Он не был буйным фейерверком красок. Ни звука. Ни голоса, ни смеха, ни даже шороха шагов. Только тишина, густая и осязаемая, окутывала переулок. Иногда, где-то далеко, доносился приглушенный гул города, но здесь, в этом лабиринте, он казался далеким эхом другого мира. Окна домов были темными, безжизненными. Никаких признаков движения, никаких силуэтов за стеклом. Когда последние отблески солнца погасли, и небо стало темно-синим, переулок погрузился в полумрак.
Сугуру был уверен: Нанами сейчас не здесь, он позаботился об этом. Идти в одиночку было рискованно, но именно поэтому Гето и решился идти один. Волосы, собранные в тугой пучок, как в былые времена, и мешковатая черная одежда, чтобы не выделяться. Вряд ли юноша знал его – он мог предстать в любом обличье. Но выбрал свое собственное.
Вот оно… Сугуру почувствовал, как внутри него разливается предвкушение, смешанное с легким оттенком любопытства. Он наблюдал за парнем из тени старого здания, его взгляд был прикован к спине юноши, чьи движения были отточены и уверенны. Пара самых слабых проклятий, которые Гето специально подстроил, исчезли без следа, словно их и не было. Парень действовал с поразительной легкостью, его физическая сила была неоспорима, это был его главный козырь. Уровень проклятой энергии у юноши оставлял желать лучшего, это было очевидно даже для него, но даже если отбросить все свои наблюдения, интуиция Гето подсказывала, что он далеко не так прост, как кажется.
Сугуру вышел из укрытия, на тусклый свет, продолжая смотреть  на его спину. Губы тронула улыбка, которую если и нельзя было назвать располагающей, то хотя бы не отталкивающей.
— Привет, Юдзи.
И как же ты отреагируешь?

Итадори отлично провел вечер. Он был рад, что удалось уломать Идзити на хоть и небольшую, но все же свободу действий. Да, он должен быть под присмотром. Да, все считают его мертвым. Да, никто не должен узнать раньше времени. Но ведь никого из тех, кто «не должен знать», явно не могло быть в этом районе. Так что, считал Итадори, никаких правил он не нарушал. Все равно, судя по всему, Идзити весь вечер должен был помогать Нанами, а Итадори всего-навсего хотел провести чуть больше времени в компании с Дзюнпеем — поболтать про всякое разное да фильм посмотреть. С Дзюнпеем было весело. Он соскучился по друзьям, и возможность завести еще одного друга была для него спасением. Конечно, когда они разговаривали по телефону, в голосе Идзити слышалась неприкрытая тревога, но Итадори прекрасно видел, что одногодка не сделает ему ничего плохого.

— Да все будет хорошо, что вы волнуетесь, он отличный парень! — радостно заявил Итадори и, уверив взрослого, что вернется домой еще до двенадцати, поспешно бросил трубку, лишая собеседника права на тревогу (или заботу). Учитель Годжо точно не был бы против. Правда, тут уже нельзя было быть уверенным до конца, что дело в доверии, а не в форменом разгильдяйстве, которое не заметил бы только ленивый дурак.

[Ну, ты-то заметил.]

Мама Дзюнпея очень понравилась Итадори. Такая смешная и современная, и удивительно спокойно признававшая, что чего-то не знает, где-то может быть не права. Семейная непосредственность, царившая в их доме, успокаивала и подбадривала. Или, может быть, сам Итадори привнес сюда каплю странной идилии, заполонившей небольшую квартиру. Было весело! Мама Дзюнпея приготовила жареный рис с курицей. Итадори только попробовав это восхитительное блюдо сразу же понял как сильно все-таки отличается еда, приготовленная заботливыми руками. С тех пор как дедушка попал в больницу, Итадори пришлось быстро взрослеть и учиться быть тем, кто обеспечивает себе еду на столе. Сначала он перебивался готовыми полуфабрикатами, а потом научился готовить сам. И хотя сам он готовил отменно (спросите Фушигуро, он подтвердит!), его стряпня никогда не сравнится с этим простым блюдом, приготовленным матерью. Жареный рис тонко отдавал неизвестной горечью потери, но это было хорошее чувство. Приятное чувство тоски по дому, который он для себя только начал искать.

Разговор, который они завели позже, бередил те же непрожитые раны. Да только Итадори совсем не видел смысла думать об этом, размышлять сколько-нибудь серьезно, ведь сколько не думай, а прошлое остается прошлым, в то время как настоящее привело к нему нового друга, как бы там не тревожился на этот счет Идзити.

— Ты придумал, что мы будем смотреть? — Итадори отвлек Дзюнпея от внимательного разглядывания стойки с дисками (серьезно, кто до сих пор смотрит диски?) и присел рядом, рассматривая стопку в его руках. Все эти фильмы он посмотрел совсем недавно, тренируясь с мишкой-боксером, и их названия заставили некомфортно передернуть плечами, чтобы избавиться от фантомного зуда синяков.

— Может этот? — он вытащил из шкафа коробку с незнакомым названием. Дзюнпей скептически вскинул бровь, явно не доверяя вкусу своего нового друга. Итадори пожал плечами. — Я его не смотрел. Да и чем глупее, тем лучше, разве нет?

Они расхохотались.

Уже начинало темнеть, когда он вышел из дома семьи Ёсино. В прочем, вечер был донельзя красив и приятен: желто-багровый закат, какой редко встретишь в городе, сопровождал его в пути. Итадори дышал полной грудью и радовался каждой минуте своего существования. Как и всегда. Мало что в этой жизни способно было действительно надолго выбить его из колеи. Нет, конечно теперь вокруг было предостаточно поводов для беспокойства, но все же каждая лишняя минута и каждый дополнительный вдох давали ему возможность для радости. После произошедших событий он стал ценить их куда больше, чем раньше, ведь как знать, с чем ему предстоит столкнуться в скором времени... да хоть, скажем, завтра. Пока можем, лучше же продолжать жить, верно?

[Посмешище.]

Да с чего же посмешище? Не понимаешь ты просто, вот и все.

В ответ мысли встретили его гробовым уничижительным молчанием. Итадори уже почти привык игнорировать эти дурацкие комментарии и голос, засевший в голове, но нет-нет, да и начинал зачем-то с ним спорить. Он понимал, что им никогда друг друга не понять, хотя и надеялся на что-то подобное когда-нибудь в будущем. Стоило хотя бы попытаться поболтать с проклятием, засевшим в его голове, но вместо осмысленного диалога он получал в ответ тотальный игнор и едкий привкус презрения к самому себе в своих же мыслях. В этом было много чего неприятного. Но со временем он и правда привык. И к унижающему молчанию, и к едким комментариям. Точно диктор в дурацком телешоу, который не почувствует себя счастливым, пока не сделает кому-то больно. Итадори оставлял голосу в голове возможность быть тем, кем он хотел бы быть. С другой стороны, ничего другого и не оставалось. Только смириться и терпеть, ведь многовековому проклятию внутри своей головы не так уж и легко дать сдачи.

Неприятный холод мурашек по коже, который часто приносят за собой проклятия, он заметил не сразу. Его настолько увлекли собственные размышления обо всем и ни о чем одновременно, что он даже сообразить не успел, когда на него напали. Бывает же. Как Фушигуро, когда задумается.

Где-то в глубине мыслей раздался тяжелый вздох разочарования.

Но Итадори не обратил на него внимания, поскольку уже был занят нападающими на него проклятиями. Итадори не мог с уверенностью сказать, насколько они были сильными: уровень его познаний в сфере проклятий все еще оставлял желать лучшего (да и не любил он проводить время за учебниками, будем честны). Но тренировки с учителем Годжо и Нанами уже дали хоть какие-никакие, но плоды. Нападение, хоть и внезапное, не стало для него фатальным. Ему удалось отбросить одного из нападавших подальше, тем самым сосредоточиться на изгнании второго. Тело, давно привыкшее к дракам и тренировкам, двигалось самостоятельно, а вот с проклятой энергией еще были проблемы. Потребовалась природная сноровка и полная сосредоточенность, чтобы справиться. Но, видимо, все-таки уровень у тех проклятий был достаточно низким, поэтому Итадори справился сам, и даже, как ему показалось, довольно быстро.

Только расправившись со вторым проклятием, он понял, что вокруг сомкнулась темнота подворотни. Да и солнце уже почти село. Нужно было скорее спешить, а то Идзити будет сильно волноваться, а ведь он положился на Итадори. Было бы неправильно доставлять ему неприятности. Посмотрев на телефон и мысленно прикинув сколько времени ему потребуется, чтобы добежать до метро, Итадори кивнул сам себе и развернулся в нужную сторону. И тут же натолкнулся на тяжелый уставший вгляд внезапно появившего в переулке человека. Его глаза, наполненные невысказанной злостью, ярко контрастировали с осевшей на губах мягкой улыбкой. Человек обратился к нему по имени. Итадори широко улыбнулся в ответ.

— А мы что, знакомы? Простите, кажется, я вас не помню.

Человек вызывал у него неясную тревогу, поэтому Итадори не стал расслабляться после прошедшего боя, продолжая держать себя и свое тело в тонусе для возможной битвы. Человек не выглядел угрожающим, да и не видно было никаких признаков скорого нападения. Улыбка его была на самом деле располагающей, и хотелось бы ему вести себя как обычно, но...

— Вас прислал учитель? — спросил он наугад, едва заметно делая шаг назад.

[Вы только посмотрите на этого щенка. Аж шерсть дыбом...] Голос в голове издал мерзкий хихикающий звук. Вот только тебя здесь не хватало!

Уголки губ Гето дрогнули, тронутые призрачной ностальгией. Появившись рядом с Юдзи, он сам приоткрыл завесу над своими замыслами, сыграл в открытую. Эти игры в кошки-мышки с Сатору Годжо давно оскомину набили, словно соль на кровоточащей ране. Если бы у "сильнейшего" было хоть малейшее желание оборвать его существование, одиннадцать лет назад от него не осталось бы даже праха. Но в этих бесконечных погонях ощущалась гнетущая неясность, словно тот подсознательно удерживал его от окончательного падения в кромешную тьму. И в этой сдержанности, в этом странном милосердии, Гето читал не просто слабость или беспечность, так свойственную Сатору, а скорее мучительное эхо былой дружбы, застрявшее острым осколком в глотке, не дающее вздохнуть полной грудью. Такая же чертова кость, как и у него самого. Их проклятая энергия – неповторимый отпечаток пальца, они узнают ее везде, даже в самой слабой, едва уловимой вибрации. Как сейчас, здесь, в этот самый миг, Сугуру ощущал этот фантом, призрачное эхо силы Годжо, словно окутывающее аурой этого мальчишку. Не оставалось сомнений, кто тренировал его и вытащил из петли.

Что ж, теперь ты тоже будешь знать, что я тоже вступил в игру. И все же, разве это не чудовищный эгоизм – обвинять меня в гибели невинных, когда сам спасаешь того, чьи руки могут захлестнуть мир потоками крови? Неужели жизнь одного парня для тебя дороже тысяч? Или ты настолько ослеплен своим величием, что пелена гордыни застилает тебе глаза, и ты не видишь ужасных последствий своего поступка?

Гето едва заметно склонил голову, впиваясь в Юдзи испытывающим взглядом. Собранный, настороженный, и, вполне возможно, куда более проницательный, чем казалось на первый взгляд. Ведь, в конечном счете, он без видимых усилий расправился с двумя его проклятиями, пусть даже и слабыми. Для первогодки, совсем недавно жившего обычной жизнью, – это был впечатляющий рывок. Молодые маги ломались и от меньшего, их души надламывались, не выдерживая груза новообретенной силы и ужаса изнанки, их казалось бы, беспечной и приглаженной обыденности. "Интересно, как долго он продержится," – промелькнуло в голове Гето. Он повидал немало таких, с горящими глазами и твердой верой в справедливость.  Он сам был одним из них. Жизнь, однако, быстро остужает пыл. Вопрос лишь в том, что станет последней каплей: бесконечные сражения, лицемерные старшие или осознание своей роли простой тюрьмы для его собственного проклятия? Что бы ни задумал Годжо, высвобождение Сукуны – лишь вопрос времени, неизбежность, нависшая над ними, как дамоклов меч.

Сугуру тихо вздохнул, словно отгоняя назойливую мошку, надеясь, что юноша не заметил его мимолетной задумчивости, и подался вперед, ступая мягко и плавно, словно дикий зверь. Он не торопился раскрывать свои намерения. Пытливый ум юного мага был ему на руку, а Гето нужно было лишь немного времени, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу.

— Учитель?.. Скорее… призрак старого товарища, — прозвучало совсем рядом, и парень ощутил его присутствие почти кожей. Запястья расслаблены, уголки губ приподняты в той же теплой, располагающей улыбке. — Сатору точно не стал бы меня присылать. Но ему стоит получше следить за своими учениками. У тебя, знаешь ли, лицо довольно приметное.
Взгляд мастера проклятий задержался на отметинах на лице Юджи, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство. Итадори кажется начал понимать, его проклятая энергия обретала ясные очертания. Готовность к битве прорезалась сквозь смятение.

Хорошо.

— Меня зовут Сугуру Гето.

Знает ли он что-то о нем?  Нет, вряд ли. Его имя выжжено каленым клеймом с памяти академии. Искоренено с корнем, словно ядовитый сорняк, грозящий отравить цветущий сад. Вырвали, вырезали с мясом, словно раковую опухоль – по его собственной воле. Лишь несколько строк, погребенных под пылью забвения в архивном деле, словно эпитафия на надгробной плите: "Сугуру Гето. Смертная казнь. Приказываю привести приговор в исполнение". И всё же… им придётся его вспомнить. Снова. Для этого он здесь.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда. Скорее, мне нужна твоя помощь,— прозвучал голос Гето, обволакивающий теплотой лживой надеждой.
Волнение Итадори проступало  болезненным румянцем на коже. Он ещё не научился прятать эту хрупкую уязвимость, выдававшую его с головой. Но он не сломлен, и не разбит. Это хорошо. Значит, есть на что опереться, есть за что зацепиться в этой игре.

— Ты ведь наверняка жаждешь избавить мир от проклятий?

Где-то в глубине кармана Итадори зазвенел телефон. Его уже разыскивали, и каждая секунда утекала сквозь пальцы.  Появление Нанами могло стать серьезной проблемой, что уже говорить о Годжо. Несмотря на юный возраст и неопытность мага, инстинкты парня оказались обострены до предела — он заметил едва уловимое движение ладоней и инстинктивно выставил руку в отчаянной попытке защититься. Но увы… защиты оказалось недостаточно.

— Всегда береги спину, парень.

Мягкий, обволакивающий голос Гето утонул в вязкой пустоте. Проклятие-паразит – крошечное, почти незаметное, но достаточно сильное, чтобы одним укусом нейтрализовать нервную систему. Юджи слишком поздно почувствовал этот легкий, почти неощутимый укол в затылок. Словно укус комара, но с куда более зловещими последствиями. Он попытался моргнуть, стряхнуть с себя наваждение, но тело уже не слушалось. Гето усмехнулся. Его довольное лицо, освещенное тусклым светом уличного фонаря, было последним, что Юджи видел отчетливо. Мастер проклятий наблюдал, как юный маг безуспешно пытается сопротивляться оцепенению, как его мышцы отказываются слушаться, как мир вокруг начинает расплываться.

"Не стоит недооценивать силу маленьких проклятий, Итадори," – прозвучал голос Гето, теперь уже словно из-под воды. "Они могут быть смертоноснее самых могущественных духов."

Юджи почувствовал, как тело слабеет, словно нити, удерживающие его, рвутся одна за другой. Земля уходила из-под ног. Он попытался устоять, ухватиться за что-то, но руки скользили по воздуху. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в бездонную темноту, было это довольное, почти торжествующее лицо Гето. Но внезапно чьи-то руки подхватили его, оберегая от неминуемого удара. Сугуру. В его планы не входило калечить Юджи, паралич вскоре отступит – эффект лишь временный. Подобное проклятие не способно убить мага, лишь погрузить его в небытие на какое-то время.

Телефон заглох. Гето бережно опустил обмякшего Итадори, прислонив к холодной стене. Внешне спокойный, Сугуру был напряжен до предела. Каждый нерв трепетал в предчувствии опасности. Готовность сорваться с места и защищаться сквозила в каждом его движении, хотя он и понимал, что даже этого может оказаться недостаточно, чтобы обмануть смерть. Он  замер на колене рядом с Итадори, и та же неизменная улыбка застыла на его губах.

[Вот ты и попался, щенок.] Голос в голове смеется до ужаса ехидно, так, будто стремится одним этим звуком выбить землю из-под ног. Юджи не знает, почему вдруг его «сосед» так активизировался, но мысль об этом лишь поднимает волну первобытного ужаса, которую он старается затолкать глубже. Точно также, как он старается игнорировать этот дурацкий надоедливый смех.

«Сатору точно не стал бы меня присылать» — набатом ударилось совсем рядом, буквально в десяти сантиметрах. И до Юджи наконец дошло, что имел в виду Сукуна. Как бы он не был хорош со своим умением понимать все с полуслова и чувствовать изменения вокруг кожей, эти двое были совсем на другом уровне. И оба буквально насмехались над ним, когда он запаздывал со всей своей нечеловечески хорошей реакцией. Если бы не все эти тревожные слова (они тоже доходили слегка с опозданием, врываясь в голову, будто на самом деле названный Сугуру Гето пытался произвести впечатление совсем не на него, а на того, кто находился внутри), он бы давно уже закидал незнакомца вопросами. «Откуда у вас такая скорость?» «А я смогу стать таким же?» «Расскажите больше про сенсея!» Если бы этот человек пришел из техникума, Юджи и его превратил бы за пару минут в очередного личного наставника. Но человек этот источал опасность, словно ядовито-сладкий запах, и с каждым новым словом Юджи чуял все больше зловония в его фальшивой (теперь он понимал, что хорошего от нее ждать не стоит) улыбке и убаюкивающем тоне. И все же ловушка уже начала схлопываться, а он даже не успел заметить как расставили силки.

[Ты мог бы заметить все куда раньше, если бы перестал верить каждому встречному] — веселится проклятие на подкорке, мешая сосредоточиться на том, что происходит здесь, в реальности. Настроение у Сукуны необычно приподнятое — Юджи будто слышит его довольную ухмылку в каждом слове. [Жаждешь избавить мир от проклятий? У такого ничтожества все равно нет шансов,] — передразнивает он. Слова — и свои и чужие — утекают сквозь пальцы, и Юджи теряется, не находит что ответить. Они оба играют в какую-то явно известную игру, и только Юджи совсем не в курсе правил. И совершенно не понимает, это игра для одного или все же для двоих? Нужно бежать. Учитель должен знать — мелькает в голове, но секундой позже его догоняет то, что может быть ответом на все его вопросы. «Береги спину, парень».

Юджи поднял руку, чтобы избавиться от ощущения зудящего укола на шее, но уже поздно понял, что рука не послушалась его приказа. В след за сознанием воля медленно утекала в темноту.

[А ты и правда ничего не заметил, верно? Посмешище.] Юджи мерещится, что Сукуна улыбается ему со своего трона, и в этой улыбке Юджи чудится, всего на долю секунды, забота. В этом он видит даже больше ужасающего, чем во всем, что происходило за последние месяцы. А потом он окончательно теряет сознание.

Сукуне потребовалось некоторое время, чтобы перехватить контроль. Словно подрезать несколько нитей у замершей марионетки и подвязать их к другой крестовине. Процесс кропотливый и бережный, а Сукуна, честно говоря, никогда не отличался особым терпением для такого. Проще, куда менее затратно наблюдать из тени. Сейчас, внутри этого неуютного кокона неподвластного тела, ему не было нужды лезть на рожон. Недостаточно информации, силы, понимания. Но он уже научился пользоваться моментами смертельной опасности для сосуда, как тогда, в убаюкивающем пространстве грязного подвала, под завывания мелкого проклятия, которое чуть не убило их с потомком клана Зенин. Словно инстинкт самосохранения, который можно заставить работать на себя. Ухватиться за едкий, удушающий запах смерти, за ощущение опасности, застрявшее на кончиках пальцев перед тем, как сосуд отключился, за резкий раздражающий звук. Не всякий момент можно было бы назвать подходящим, но проклятая энергия, вьющаяся вокруг того в буддистском костюме, буквально вытолкнула его на поверхность, вытянула за собой, и Сукуна с удовольствием позволил себе выплыть следом. Всего лишь повезло? Сукуна не верит в совпадения, и только это одно уже помогло ему дожить до сегодняшнего дня. Ну как дожить... Впрочем, не время и не место для глубоких экзистенциальных вопросов, для этого у него и так хватает возможностей.

Злая улыбка появилась на лице сосуда еще до того, как Сукуна очнулся — Король проклятий благосклонно дал вынужденному собеседнику еще пару секунд на подготовку. Поклон головы, который он увидел, когда открыл глаза, слегка поумерил возможную вспыльчивость, хоть и чувствовался недостаточным и вызвал легкое раздражение. Тонкое напряжение, едва выступившее в теле, тут же утонуло в невозмутимой расслабленности. Даже если маг напротив и имел какие-то шансы, у Сукуны не было ни единого повода для волнения. Беспокоиться о червях под ногами не было никакого смысла.

— А ты очень старался, верно? — Легкий наклон головы, почти игривый, но обманываться его веселостью не стоит: холодный, почти ледяной взгляд едко контрастировал с показной благосклонностью. — Интересно...

Мужчина продолжал улыбаться, словно перед ним был умалишенный с лезвием в руке. Эту улыбку напротив следовало стереть с чужого лица сразу же. В отличие от Юджи, Сукуна не видел в ней ни капли «распологающего». Возможно, разница была в том, что для Сукуны таковым можно было назвать исключительно подобострастное. И все же, маг проделал неплохую работу, чтобы встретиться с ним. В том, что весь этот спектакль был затеян исключительно ради него, сомневаться не приходилось. Щенок может развлекаться своими догадками сколько угодно, но мотивы здесь очевидны. А Сукуна... Ему было достаточно интересно, чтобы не отправить этого недомонаха к праотцам еще до начала разговора. Просто за недостаточно низкий поклон.

— У тебя минута, чтобы заинтересовать меня.

Ему нет нужды отсчитывать секунды, указанная минута закончится тогда, когда сам Сукуна решит ее закончить. В знак хрупкого, но все же интереса, он остался сидеть на земле, разве что расположившись по-удобнее. Конечно, любое его движение легко расценить как выпад дикого зверя, и раз уж он действительно решил проявить какую-никакую, но благосклонность, то он проявит ее до конца. Впрочем, они оба прекрасно знают, что Сукуне достаточно просто едва пошевелить пальцем — и веселье будет уже совсем другого толка.

Секунда — и мир перестал быть тем же самым.

Гето почувствовал это мгновенно, каждой клеткой своего существа, каждым нервным окончанием, настроенным на улавливание проклятой энергии. Перемена была настолько резкой, что едва не заставила его  отшатнуться. Тело Итадори не изменилось внешне — те же черты лица, та же поза, — но всё внутри трансформировалось до неузнаваемости. Словно кто-то вытащил душу из хрупкой оболочки и заменил её чем-то... иным. Чем-то древним.

Король проклятий.

Он знал, конечно. Знал с того самого момента, как мельком увидел этого мальчишку. Сатору вряд ли бы стал тратить время на обычного ребёнка, даже если тот и обладал исключительной физической формой. Нет, для такого внимания нужна была причина. И причина эта теперь смотрела на него глазами, в которых не было ничего человеческого.

"А ты очень старался, верно?"

Голос...  Гето слышал множество интонаций за свою жизнь — мольбы проклятых духов, рыдания жертв, самодовольное бормотание старейшин. Но это... Это было нечто совершенно иное. Голос, который не принадлежал этому времени, этой эпохе. Голос, который помнил времена, когда люди молились камням и боялись собственной тени. В нём звучало нечто куда более зловещее чем обычная угроза.

И улыбка... Гето чувствовал, как его собственные губы дрогнули в ответ — не от страха, нет. От чистого, почти детского восхищения. Перед ним сидел не человек, не проклятие, не дух. Перед ним сидел абсолют. Вершина той самой пирамиды, на которую он сам взирал снизу вверх, мечтая однажды достичь хотя бы её основания. И вот теперь эта вершина смотрела на него — смотрела внимательно, с  холодным интересом.
В груди мастера проклятий вспыхнуло странное, почти болезненное чувство — смесь благоговения и какого-то извращённого облегчения. Наконец-то. Наконец-то кто-то, кто мог сдвинуть это чертово, застрявшее в колее колесо их гнилого мира. Кто, возможно, уже видел ту же истину, к которой Гето пришёл ценой собственной души, проливая кровь и собирая проклятия, как жадный ребёнок собирает красивые камешки на берегу. Этот мир был сломан. Неправилен. И единственным способом исправить его было стереть всё дряхлое, слабое, лицемерное — и построить заново. На костях.

"У тебя минута, чтобы заинтересовать меня."

Минута. Шестьдесят секунд, чтобы убедить существо, которое существовало до рождения первых цивилизаций, что он — Сугуру Гето, предатель, еретик, убийца — достоин его времени. Большинство  на его месте впало бы в панику. Большинство уже моля бы о пощаде, ползало, унижалось.

Но Сугуру Гето не был "большинством".

Он медленно поднялся, выдохнул, собирая мысли, и его улыбка стала шире — искреннее, чем какая-либо другая за последние несколько лет. Потому что сейчас, наконец-то, он мог быть собой. Не маской идеального ученика, не призраком, не лидером группы фанатиков. Просто — Сугуру Гето, стоящий перед тем, кого считал незамутненной силой.

—  Простите мою дерзость, Сукуна-сама, — протянул он, и голос его звучал ровно, с нотками уважения. — Минута. Я попытаюсь уложиться.

Он не опустил глаз. Не потому, что хотел вызвать конфронтацию — глупо было бы играть в гордыню перед существом, способным стереть его с лица земли одним движением. Нет, он держал взгляд, потому что уважал силу. Настоящую, непотрясаемую, абсолютную. И именно это уважение теперь играло ему на руку.

Что можно предложить тому, кто уже обладает всем? Сукуне не нужны деньги — они для него не имеют смысла. Власть? Он и так является воплощением силы, которой обычные маги могут лишь мечтать. Почёт? Смешно. Поклонение? Возможно... но даже это было бы слишком примитивным, слишком человеческим желанием для существа, которое перестало быть человеком за столетия до рождения самого Гето.
Сугуру почувствовал, как напряглись мышцы плеч — едва заметное движение, которое он тут же подавил. Спокойствие, — напомнил он себе.

Годжо был... другим. Мысль о Сатору — как старая рана, которая давно перестала кровоточить, но всё ещё напоминала о себе при перемене погоды. Он был предсказуем в своей непредсказуемости. Понятен в своём непонимании. Они выросли вместе — два лучших студента своего поколения, две стороны одной монеты, два полюса одного магнита. Делили одну крышу в общежитии, одни и те же мечты о том, как они изменят этот мир, сделают его лучше, справедливее... прежде чем мечты одного из них превратились в пепел, а другого — в золотую клетку собственной силы.
Сукуна же был чужд. Древний. Ему нельзя предложить дружбу — он не знает этого слова. Нельзя апеллировать к совести — у него её нет. Нельзя сыграть на чувстве долга или справедливости — эти понятия для него пустой звук. Не потому, что он "злой" — такое определение было бы слишком примитивным. Просто совесть — это социальный конструк и продукт эволюции, помогающий видам выживать через кооперацию. Сукуне кооперация не нужна. Он выше этого.

Тогда что?

— Вы пробудились после тысячелетий сна. Мир изменился. Всё незнакомо. Враждебно. И вокруг — только трусы, лицемеры и слабаки, которые боятся даже произнести ваше имя. Но если  будет кто-то... кто-то из вашего времени. Кто помнит вас таким, каким вы были. Кому не нужно объяснять, кто вы и почему важны...

Гето выдержал паузу, чтобы уловить даже малейшую реакцию в ответ на свои слова. Потому что это был его единственный шаткий козырь, который мог сыграть ему на руку.

— ...Кто-то, кто помнит вкус вашей чаши. Кто знает, как вы любили свой рис приготовленным определённым образом. Кто склонял голову не из страха, а из преданности, выкованной веками.

Гето сделал шаг вперёд. Не слишком близко — самоубийство было не в его планах. Но достаточно, чтобы сблизить дистанцию между ними с "господин и раб" до "собеседники". Метафорически говоря. Физически дистанция оставалась убийственной.

— Урауме.

Он произнёс это имя мягко. Тщательно. Как произносят что-то драгоценное.

— Он связался со мной. Я знаю, где он находится и могу организовать встречу.

Теперь наблюдай.

Гето позволил себе молчание. Тяжёлое. Наполненное ожиданием. Он знал — сейчас решается всё. Либо Сукуна увидит в нём полезный инструмент... либо раздражающую помеху, которую нужно устранить.

— Есть только один нюанс.

Да, всегда был нюанс. Хотя в данном случае — нюанс был размером с вулкан Фудзияма и обойти его было не так то просто. Гето почувствовал, как мышцы лица непроизвольно сжимаются при одном лишь упоминании этого имени. Старая рана. Старый шрам. Старый друг, ставший у него на пути.

— Сатору Годжо. Надо ли говорить, сейчас он неусыпно наблюдает за Итадори. За вашим... текущим вместилищем. Он построил вокруг мальчика крепость из своей силы.

Гето слегка наклонил голову — жест полу-поклона, знак уважения, но не подчинения.

— Я знаю слабости Годжо. Я знаю его привычки, его слепые пятна. Мы были... близки, когда-то. Достаточно близко, чтобы я знал, как заставить его.... отвлечься.

Пока Сугуру мог только предлагать. Ещё не время было что-то требовать взамен.

[html]<link href="https://fonts.googleapis.com/css2?family=Oswald&display=swap" rel="stylesheet"><link href="https://fonts.googleapis.com/css2?family=Cuprum&display=swap" rel="stylesheet"><style>
.ship7 {
  --shtxt: #11001a;   /* текст в заголовках*/
  --shbg: #FFFAF0; /* фон в заголовках */
  --shbrd: #11001a; /* границы заголовка и картинки */
  --shots: 14px;   /* отступы эпизодов друг от друга */
  --shotg: 16px;   /* отступ текста от картинки */
  --shotz: auto auto 16px -40px;   /* отступ заголовка */
  --shgrad: linear-gradient(90deg, transparent 10%, #11001a 30%, transparent 30%);
}
.ship7 {max-width:700px;  /* ограничиваем ширину блока*/
position:relative; overflow:hidden; box-sizing:border-box; display:grid; grid-template-columns: 120px auto; align-items: start; margin: 8px auto auto 2em;}
.ship7 * {box-sizing:border-box;}
.ship7 *::-webkit-scrollbar {width:3px; height:3px; background: rgba(0, 0, 0, 0.05);}
.ship7 *::-webkit-scrollbar-thumb {background: var(--shbg);}
.ship7 *::-webkit-scrollbar-corner {background: transparent;}
.ship7 .sh1 {display:block; min-height: 100px; height:100%; padding:0px !important; background: var(--shbg) 50% 0% repeat; border: 1px solid var(--shbrd);} /* shipovnik */
.ship7 .sh2 {display:block; height: 100%; width: auto; padding: 20px 6px 14px var(--shotg);}
.ship7 .sh3 {display:block; margin-top:34px;}
.ship7 .sh3:nth-child(1) {margin-top:0px;}
.ship7 h7 {font-family: 'Cuprum', Georgia, serif; font-size: 18px; display:block; background:var(--shbg); color:var(--shtxt); padding: 8px 14px 7px; width: 85%; margin: var(--shotz); border: 1px solid var(--shbrd);}
.ship7 p.sh5 {display:block; overflow:auto; scroll-behavior: smooth; padding-right:8px; max-height: 60px; color:#696969;}
.ship7 .sh4 {position:relative; padding: 0 !important; margin-bottom:var(--shots); text-align: justify; font-size: 11px; line-height: 120%;}
.ship7 .sh4:last-child {margin-bottom:0px;}
.ship7 .sh4::after {display:block; content:""; width:auto; height:1px; background:var(--shgrad); margin-top:var(--shots); }
.ship7 .sh4:last-child::after {display:none;}
.ship7 a.epss {font-family: 'Oswald', Tahoma, sans-serif; font-size: 15px; display:block; width:max-content;}
.ship7 .pers {font-size: 10px; font-family: Tahoma, sans-serif; color: rgba(0, 0, 0, 0.6); font-style:normal !important; display:block; width:max-content; margin: 3px auto 5px 0px;}
</style><div class="ship7"><!-- START -->

<div class="sh1" style="background-image:url(https://i.pinimg.com/1200x/07/e2/ea/07e … 1e000e.jpg);"></div><div class="sh2">

<!-------- НУЛЕВОЙ ГОД -------->
  <div class="sh3"><h7>Предыстория </h7>

    <!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1979" class="epss"> ТРИ МИНУТЫ — ЭТО НОРМА </a>
  <em class="pers"> сугуру, сёко, сатору </em>
  <p class="sh5">
у Сатору день рождения
  </p></div>

    <!-- Эпизод_2 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1979" class="epss"> СБЕЖАТЬ БУДЕТ СЛОЖНО... ПОЭТОМУ ПРИДЕТСЯ ПОБЕДИТЬ! </a>
  <em class="pers"> сугуру, сёко </em>
  <p class="sh5">
задание на двоих оказывается не таким уж и лёгким, как казалось в начале
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ПЕРВЫЙ ГОД -------->
  <div class="sh3"><h7>Арка «Сосуд Звёздной Силы» (2006–2007)  </h7>
<!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2027" class="epss">  THEIR WORDS MOSTLY NOISES  ^[END]</a>
  <em class="pers"> нанами, сёко </em>
  <p class="sh5">
post mortem Хайбара Ю
  </p></div>

    <!-- Эпизод_2 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1992" class="epss"> THINGS AIN'T BAD, BUT THINGS AIN'T RIGHT </a>
  <em class="pers"> сатору, сугуру </em>
  <p class="sh5">
у Сатору болит голова, у Сугуру — все остальное
  </p></div>

<!-- Эпизод_3 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1995" class="epss">В ПАМЯТИ МОЕЙ О ТЕБЕ ЛИШЬ ТРЕТЬ </a>
  <em class="pers">  сатору, сёко </em>
  <p class="sh5">
чтобы официально усыновить Мегуми, Сатору должен доказать, что достоин! его достоинство доказывать приходится Сёко (это история про фиктивный брак).
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ВТОРОЙ ГОД -------->
<div class="sh3"><h7>Арка «Десять лет спокойстия» </h7>

<!-- Эпизод_1  -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2046" class="epss">  SOMETIMES I'M (NOT) ALONE  </a>
  <em class="pers"> нанами, сёко </em>
  <p class="sh5">
отмечаем намечающиеся сверхурочные
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ТРЕТИЙ ГОД -------->
<div class="sh3"><h7>Арка «Проклятое Дитя»<br>Парад сотни демонов — 24 декабря 2017 </h7>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ЧЕТВЕРТЫЙ ГОД -------->
    <div class="sh3"><h7> Арка «Проклятый Кокон» (весна? 2018) </h7>

   <!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2002#p143997" class="epss"> GODS DON'T PRAY</a>
  <em class="pers">  сатору, юджи/сукуна </em>
  <p class="sh5">
тренировки по контролю и регулярное выпускание тигра погулять — что могло пойти не так, верно?
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ПЯТЫЙ ГОД -------->
  <div class="sh3"><h7> Арка «Махито» </h7>

    <!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1900" class="epss">  TAKE WHAT YOU WANT, TAKE WHAT YOU CAN </a>
  <em class="pers"> сугуру, юджи/сукуна</em>
  <p class="sh5">
знакомимся с новыми товарищами, вербуем союзников
  </p></div>

<!-- Эпизод_2  -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2031#p145390" class="epss"> КАЛЕЙДОСКОП МАЛЕНЬКИХ НЕСЧАСТИЙ  </a>
  <em class="pers"> нанамин, юджи </em>
  <p class="sh5">
взрослеть больно, и Нанами знает это лучше многих
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ШЕСТОЙ ГОД -------->
    <div class="sh3"><h7>Арка «Программа Обмена с Киотской Школой»</h7>

       <!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1849" class="epss">  WHAT OF MY DARKEST SIDE I THINK I'M FINE  </a>
  <em class="pers">  мегуми, сукуна  </em>
  <p class="sh5">
если хочешь помощи, будь готов отдать что-то взамен
  </p></div>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- ВОСЬМОЙ ГОД -------->
<div class="sh3"><h7>Арка «Инцидент в Сибуе» (31 октября 2018) </h7>

</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-------- НЕНУМЕРОВАННЫЙ ГОД -------->
    <div class="sh3"><h7>jujutsu kaisen!au </h7>

<!-- Эпизод_0  -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2013" class="epss"> you think the devil has horns? </a>
  <em class="pers"> маки зенин (сугуру), наоя зенин (сёко) </em>
  <p class="sh5">
братско-сестринская любовь в клане зенинов
  </p></div>

<!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2034" class="epss">  memoria  </a>
  <em class="pers">  нанами кенто, хайбара ю (сугуру)</em>
  <p class="sh5">
иногда герои — не те, кого показывают на экране
  </p></div>

    <!-- Эпизод_2 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=2041" class="epss"> growing up's a waste of time </a>
  <em class="pers">  чосо (сёко), юджи (сукуна)  </em>
  <p class="sh5">
Чосо воспитывает Юджи с детства, и жизнь их складывается по-другому
  </p></div>

<!-- Эпизод_3 -->
  <div class="sh4"><a href="https://wildcross.ru/viewtopic.php?id=1878" class="epss"> кофе и сигареты </a>
  <em class="pers">  сукуна, мегуми  </em>
  <p class="sh5">
университетская модерн!ау
  </p></div>
</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

<!-- END --></div></div>[/html]

Для новой арки

Код:

<!-------- ВТОРОЙ ГОД (не забудь поменять номер)-------->
    <div class="sh3"><h7>название арки</h7>

    <!-- Эпизод_1 -->
  <div class="sh4"><a href="сюда ссылку" class="epss">  НАЗВАНИЕ ЭПИЗОДА (капсом), если альт — то со строчными </a> 
  <em class="pers">  список игроков (со строчных), если альт — напиши игрока в скобках</em>
  <p class="sh5">
текст-описание (со строчных).
  </p></div>
</div><!-- КОНЕЦ ГОДА -->

Для эпизода

Код:

<!-- Эпизод_1 (не забудь поменять номер!) -->
  <div class="sh4"><a href="сюда ссылку" class="epss">  НАЗВАНИЕ ЭПИЗОДА (капсом), если альт — то со строчными </a> 
  <em class="pers">  список игроков (со строчных), если альт — напиши игрока в скобках</em>
  <p class="sh5">
текст-описание (со строчных).
  </p></div>

Для законченного/заброшенного эпизода (внутри ссылки)

Код:

[color=#808000]название[/color][color=gray][sup][END][/sup][/color]

Код:

[color=gray]название[/color][color=maroon][sup][X][/sup][/color]

Для нового игрока

Код:

<!-- НОМЕР -->
  <div class="sh1"><div class="sh2"><img class="ava" src="картинка"><div class="ava2">
  <em><a href="ссылка">имя</a></em>
комментарий
  </div></div><div class="sh3">
цитатки
  </div></div>