Говорят, что война выигрывается теми, у кого более многочисленное войско. Есть и те, кто утверждает, что главное – тактика. Ещё, несомненно, влияет вооружение, деньги и союзники. Расположение государства? Да, чем больше защищённых границ, например, скалами или морем, тем меньше возможная зона вторжения врага. Но Годжо Сатору рос в обстановке, где все уверяли, что теперь исход любой войны будет зависеть от его появления на поле боя.

Как только он родился, звездочёт при дворе тут же начал петь свою трель о том, что само небо предсказало его появление. Хотя не надо много ума, чтобы заливать о том, что любой ребёнок величайшего рода – априори особенный, лучший и самый-самый, даже если шесть из семи окажутся идиотами, это всё равно потешит самолюбие старейшин, а седьмой, поцелованный благословением, принесёт звездочёту статус и безбедную старость до конца жизни. В роду Годжо бывали сильные маги, но они давно не появлялись. Страна, которой они управляли, держалась на том, что у них были деньги, плодородные земли и многочисленное войско. Они награбили достаточно со времён прошлых завоеваний, и вот теперь, когда соседи стали было возмущаться и претендовать на то, чтобы вернуть свои земли, сама судьба им благоволит с тем, что посылает нового воина. А значит, они богоизбранный род.

Десять лет скучных тренировок и нравоучений. Ни один из наставников-магов толком не мог обучить его тому, о чём и в помине не имели представления. Способности Сатору были за пределами их понимания, но они так отвратительно старались это не показывать, скрываясь за какими-то мудрёными фразами, пословицами и небылицами, что раздражали донельзя, пытаясь оправдать своё жалование. Сатору сбегал от них при первом удобном случае и предпочитал сам искать информацию в библиотеках. Её было преступно мало, потому что за сохранностью явно следило от силы пара стариков, да и те периодически уже забывали, что где лежит.

Пятнадцать лет были непрекращающиеся попытки его убить, с тех самых пор, как он появился на свет и семейство раструбило об этом на весь мир. Соседи тут же зашевелились и решили, что если они сейчас же не начнут действовать, то потом будет сложнее победить, так что вся граница страны подвергалась постоянным нападкам. Деревни вырезались и сжигались, посевы уничтожались, скот угонялся. Чужие войска почти умудрялись пробираться к центру страны, но не потому, что Сатору не мог бы перевернуть чашу силы на свою сторону, а потому что он ещё не мог быть в нескольких местах сразу, чтобы дать отпор. Они этим пользовались. Но… ему это было забавно. Когда в пятнадцать, после особо жестокой битвы, он умудрился открыть в себе способность к мгновенному перемещению… дела стали идти иначе.

Ему двадцать пять, и граница страны восстановилась до прежних размеров. Волновало ли его это? Пожалуй, не так сильно, как того хотели бы окружающие. Но ему было интересно сражаться. В конце концов, это то, к чему его готовили всю жизнь и то, что он умеет лучше всего. И, конечно же, это было намного интересней всех светских приёмов вместе взятых, которые он ненавидел до глубины души. По факту, каждая такая высокопоставленная встреча была ничем иным, как поводом продемонстрировать «сильнейшее оружие» рода Годжо, чтобы никому не повадно было нападать на их страну или пытаться строить против них козни. Хотя, признаться честно, они сами вели дела отвратительно. Сатору не слишком разделял их помпезность, самодовольство и хвастливость, особенно когда они тыкали носом других в то, насколько они хуже и ниже по классу.

— Кстати, вы не думали найти Годжо Сатору подходящую партию? – кряхтит старик, на что Сатору смотрит вообще без единой эмоции, с самым скучающим видом подперев щёку.

— Подходящую партию? – смеётся старейшина клана Годжо, — ты рассмешил! Неужели ты думаешь, что есть кто-то подходящий?

— Приношу глубочайшие извинения! – кланяется в пол глава какого-то не такого уж и знатного семейства, — Конечно, это не совсем подходящий вариант! Но я подумал, что было бы разумно позаботиться заранее о возможных связях. Государство, что через море от вас, так же славится процветанием и сильным войском. У их рода есть дочь, говорят, она талантливый маг. Нет-нет, она не сравнится с многоуважаемым Сатору, я говорю о том, что это могло бы быть выгодно в свете последних слухов – иметь надёжных друзей за морем.

Да-да, зачем обсуждать это с ним лично. Впрочем, Сатору не слишком волнуется, когда его судьбу обсуждают без него же. Посмотрел бы он на то, как кто-то заставит его что-то делать. Поэтому он скучающе прикрывает глаза и вздыхает. Скоро это всё закончится. А, может, и вовсе уйти сразу? Кажется, все уже привыкли, что он исчезает прямо посреди званых ужинов.

— Слухи? – кривится старейшина Годжо, словно его вынудили думать о том, о чём он думать совершенно не хотел, — это просто слухи плешивых сказочников! Они пытаются себе заработать жалкие монеты на еду, и ради этого придумают любую ложь!

— Боюсь, что это могут оказаться не слухи, мой господин. Или, по крайней мере, наполовину угроза может быть настоящей.

Сатору хмыкает и приоткрывает один глаз.

— Хочешь сказать, что демон существует на самом деле?

Он слышал эти байки среди солдат, те любили за костром травить их и пугать друг друга, рассказывая о каком-то древнем короле демонов, у которого четыре руки, четыре глаза и два рта. Одним своим видом он внушает такой страх, что у многих сердце застывает в ужасе, и они камнем падают мёртвые на землю. И это не говоря уже о том, что одним взмахом руки он способен обратить целое поле с войском в пепел. Таких историй было очень много, они все отличались, кто-то говорил, что у него волшебный меч, который режет всё на любом расстоянии, и он невидим глазу, кто-то говорил, что он плюётся огнём, и даже что он может заставить звёзды с неба обрушиться, чтобы уничтожить тысячи душ за раз. В общем, эти сказки действительно звучали как сказки, а люди будто бы просто соревновались в «кто лучше и страшнее придумает, чтобы впечатлить всех остальных». Сатору с этого очень веселился.

«Король демонов Рёмен Сукуна», кажется так, да?

— Я… я… я лишь…

— Да говори уже, — нетерпеливо вздыхает Сатору и закатывает глаза.

— Есть донесение о том, что на западе появилась угроза. Она слишком далеко, это два месяца езды отсюда, через хребет великана и королевство Сётиро. Но всё же… говорят, что одна страна уже пала. Небольшая, тем не менее. Не лучше ли подготовиться к этому заранее? Мы отправили послов непосредственно в Сётиро, чтобы убедиться, что у них всё в порядке, но пока они доедут… Ещё говорят, что кто-то убивает гонцов. Из-за этого связь между странами нарушена.

— Вот значит как, — кряхтит старейшина и гладит бороду, хмурясь.

Сатору вновь закатывает глаза и, наконец, уходит с этого собрания. Дальше они будут сотрясать воздух до потери чьего-нибудь пульса. Его участие не требуется до тех пор, пока официально не объявлено военное положение.

Но тот человек оказался прав. Испуганные слухи расползались по деревням как чума. Всё новые подробности были одна невообразимей другой. Мол, этот монстр не испытывает ни жалости, ни пощады. Что он есть людей на завтрак, обед и ужин, иногда обгладывая кости прямо на поле боя. Что…

Каждый раз, когда Сатору это слышал, на его лице непроизвольно появлялась улыбка, а глаза загорались ярко-синим светом.

— Господин Сатору? – испуганно прошептал как-то министр чего-то там, — чему вы так радуетесь?

Годжо переводит на человека вопросительный взгляд и только в этот момент замечает, что на самом деле улыбается: он испытывает непонятное волнение, когда слышит о короле демонов. Нет, это точно не страх. Скорей, предвкушение, что, возможно, в этом мире действительно есть кто-то, равный ему по силе. Разве это не интригующе? К тому же… монстр во плоти – звучит восхитительно! И уж куда интересней всех участившихся заседаний, сборов, советов, которые охватили его родной город сетью тревоги.

«Сатору, тебе запрещается покидать пределы города ближайшие месяцы», — озвучил ему вердикт сбор дряхлых стариков. Они слишком испугались за свою шкуру, когда начали получать подтверждения происходящему. И это так… бесит. «Запрещается.» Не «мы просим тебя оказать нам любезность защитить наши испуганные донельзя тушки», а «запрещается», будто у него нет права голоса.

Но даже хуже этого то, что в их глазах он прочитал не только страх за свою жизнь, но и испуг, что их «совершенное оружие» может оказаться не таким уж совершенным против такого монстра. Старые ублюдки.

Кажется, это стало последней каплей из всей череды его треклятой жизни. Нет, он не собирался плевать на всё и уходить, он слишком хорошо осознает, что от него зависит жизнь не только этих старых уродов, но и обычных людей в стране. Как бы он не хотел думать, что благодаря силе он обладает бесконечной свободой, но эта же сила и привязывает его поводком к этому месту, не позволяя двигаться.

Впрочем… это не значит, что он не может устроить небольшую вылазку. В конце концов, он должен получить чуть больше настоящей информации о своём враге, верно?

Вместо нескольких месяцев его путь занимает неделю. Не обременённый сопровождением, он перемещается быстро и останавливается на ночлег только когда хочется от души поесть и поспать. Надо признать, он наслаждается каждой маленькой остановкой в каждой деревне. Почему-то еда и питьё здесь особенно душевные, а разговоры очаровательны. Здесь нет никому дела до какой-то политики или угроз. Люди просто живут так, как могут жить, и волнуются о текущих проблемах вроде запастись едой, вспахать поле, принести воды, провести очередной обряд урожая, чтобы колосья всходили особенно жирными. Простой колорит Годжо невероятно обожал. А благодаря простой одежде, никто не подозревал, что он мог бы быть из какого-то знатного рода. Более того, он повязал глаза тканью, чтобы сойти за слепого и не привлекать лишнее внимание «небесным взглядом благословлённого богами».

В один из дней он действительно ступил на выжженное поле. Но ни одной горки обглоданных костей не увидел, даже с высоты птичьего полёта. Поспешно спустившись в низ до того, как его заметят люди, он попытался было узнать что-то о том, что здесь произошло, но… вот незадача. Был схвачен солдатами. Он немного побрыкался для вида, но быстро сдался. Оказаться в плену – прекрасная возможность узнать все самые интригующие и жестокие истории!

— Ты не местный, по акценту понятно, что у тебя с глазами? – грубо прорычал один из мужчин.

— Ох, видел слишком много – за то и выкололи глаза. Прям спицами всё выскребли до самого дна. Зрелище завораживающее, хотите посмотреть?

— Даже не думай, ублюдок! Что ты здесь забыл и как дошёл сюда, раз слепой?

— Когда лишаешься глаз, твои чувства сильно обостряются, и ты идеально учишься ориентироваться в пространстве по слуху, обонянию и осязанию. Я запах палёного поля ещё за сто вёрст почуял. А ещё помогает спросить у людей дорогу, — лыбится Годжо.

— Так ты специально сюда шёл?

— Ага! – всё так же весело откликается он, чем обескураживает свою охрану.

— Какого чёрта…

— Я слышал много интересных историй о местном «демоне», вот мне и стало любопытно. Я не могу ничего увидеть, так что голодный до всех рассказов. Решил узнать, правда ли всё это.

— Это что… развлечение для тебя, ублюдок?!

— Вроде того!

— Ты пришибленный на голову. Скажи это ещё раз, и Король Демонов сожрёт тебя живьём, — один из охранников заливается смехом, а остальные вторят ему, знатно повеселившись дурачку.

— О, так он всё-таки ест людей?

— Слушай, если ты реально так хочешь быть съеденным, я тебя разочарую, ему до тебя не будет никакого дела. Ты просто сдохнешь в канаве после того, как мы тебя нашпигуем калёным железом, — снова смеётся мужчина, запивая это чем-то алкогольным, судя по неприятному запаху. Что ж, алкоголь – лучше всего развязывает языки. Это будет интересный вечер, так что Сатору справедливо расплывается в улыбке.

[icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/499/381140.jpg[/icon]

Песок был его близким другом. Единственным, если быть точным. Хотя остается вопросом, можно ли вообще назвать дружескими отношениями столь [float=left][/float]странный способ взаимодействия. Они оба были довольно молчаливыми собеседниками, но за долгие годы между ними сложилось в некотором смысле взаимопонимание. Когда они находились вместе, могли на некоторое время быть самими собой, без шелухи и грохота, который частенько оставляли позади. Спустя столько лет сражений они, можно сказать, словно старые супруги, «притерлись». Им стало друг с другом почти спокойно. Пустыня и ее песок принимали Сукуну именно таким, какой он есть. Жестоким, неуравновешенным, злым, неугодным, непонятым. Но без напускной величественности, без перегруза эмоций и угроз. Без показательной невероятной силы. Без груза прожитых лет. Без долгих поисков, то и дело оказывающихся абсолютно ненужными, бесплотными. Только он и стихия. И оба сметают все на своем пути.

О прошлом он старался не думать. Вспоминать минуты, часы, годы слабости? Нет, увольте, он отрицал их существование. Отказывал даже своим мыслям в тех воспоминаниях. Но тут, на поле боя, когда кроме пепла ничего не осталось, этот серый песок будто вынуждает его вспоминать.

Там, где начался его путь, сила значила буквально все. Один маленький проступок — и ты труп. Так случалось со слабыми. Но когда у тебя есть сила, с тобой считаются, тебе позволено то, что не позволено другим. На это у них были свои причины. [float=right]Держись!
Руками за край земли...
Держись из последних сил,
Из грязи, как хочешь, ползи.
Из грязи, как хочешь, ползи![/float]Песок и буря не щадят никого, никого не спрашивают о самочувствии. Они забирают у тебя все, если ты не выстоишь и не дашь им отпора. Их племя училось тому, что видело, а видело оно боль и страх, порожденные суровой непогодой. Поэтому Сукуна быстро понял, что полагаться на кого-то кроме себя смертельно опасно. Стоило на секунду расслабиться, отдать бразды правления в чужие руки и можно прощаться: с личностью, свободой, правом на существование. Право на жизнь он вырывал себе зубами, словно куски окровавленной плоти из еще живого зверя. Шаг за шагом он двигался вперед, карабкался на пьедестал, сбрасывая со ступеней всех, кто мог ему помешать. Точно также, как пустыня и другие люди никому не отдавали предпочтений, так и он стал беспощаден к соперникам и друзьям. Уж если природа никогда не задумывалась, убивая слабаков и глупцов, то с чего бы ему становиться чьим-то спасителем?

Он многому научился за все те годы, что пыль и песок изматывали его слабую и неприметную душу. В детстве, или том, что теоретически можно назвать детством просто в силу количества лет, что он успел прожить на этой земле, он не обладал никаким талантом, кроме беззаветной и яростной воли к жизни. Ему не оставалось ничего, кроме как учиться воровать, грабить, убивать. И не попадаться. Кочевые племена не любят преступников. Но уважают силу. И так уж выходит, что почему-то именно преступники, злостные и грубые, недостойные даже называться людьми, становятся у них во главе и начинают охоту на других преступников, чтобы те случайно не заняли их место. Сукуна не осознавал этого до некоторого времени, но интуитивно, наощупь понимал, как устроен мир, в котором он родился. И ему не оставалось ничего другого как создавать видимость подчинения закону. И продолжать, продолжать, продолжать обходить его со всех сторон, стоит кому-то отвернуться. Так он познакомился с коварством и хитростью. Начал видеть людей насквозь. Разучился доверять. Стихия не думает о чувствах других, она проверяет их на прочность, пока те не сломаются. [float=left][/float] Он собирал трещины, что оставались после его прибытия. Это была его личная коллекция потерь, которым он сам послужил причиной.

Он стремился стать сильным и впитывал, словно воду впитывает грязная тряпица, всякое слово, вылетавшее из мудрецов. Он просил, требовал знаний, часто вырывал их силой. Ему ничего не стоило замучить человека до смерти, чужие страдания стали для него не больше, чем шорох песчинки на ветру. С кем-то он даже был добр, с большинством — свиреп. Он знал, что обычной физической силы, которую он обрел с годами тренировок, совершенно недостаточно, чтобы победить в этой страшной гонке на выживание. Так он познакомился с магией. И там удача обошла его стороной. Никаких талантов, никакой радости открытий. Только злоба, бесконечная, яркая злоба, толкающая делать следующий шаг и не сбиваться с пути. Сукуна ненавидел все вокруг. Мир отвечал ему взаимностью. И тем не менее, ему удалось победить.

Постепенно он действительно добрался до вершины. Магия все же поддалась, сломалась от его неостановимой жестокости. Он заставил ее подчиняться также, как поставил на колени врагов. Силой. Упорством. Злостью. Нельзя сказать, что этот путь был быстр или прост, но, упорствуя в своей цели, он даже не заметил, как оказался там. И хотелось бы сказать, что на этом все и закончилось, он смог почивать на лаврах собственных трудов, но даже среди кочевников, где изменение собственного положения, казалось бы, не редкость, вернуться из князьей обратно в грязь было предельно просто. Ослабить хватку, отпустить челюсть... И вот ты уже мертв. Сукуна прекрасно видел, что каждое его движение под прицелом. И если в красивых дворцах достаточно выставить охрану перед своей комнатой, то здесь от кровавой бойни тебя спасет только другая кровавая бойня. И так он начал войну, в которой планировал потопить всех, кто осмелится выйти против него.

Поле боя — все равно что музыка. Стройные удары барабанов, протяжные стоны труб, истошные плачи флейт. Всего лишь шаг вперед, он тут же отдается вдалеке мучительным всхлипом боли. Он вскидывает руку, и через долю секунды звук замолкает, словно Сукуна — искусный дирижер, движению которого подчиняется каждый солдат-струна на этом выжженном поле. Но здесь нет ни окрестра, ни музыкальных инструментов. Лишь люди. Испуганные, отравленные чужими речами люди, что бросаются друг на друга с остервенелостью диких животных. И Сукуна, способный разорвать любого из них с помощью легкого движения пальцев. Ему не жалко их. Он хочет танцевать, перепрыгивая с тела на тело (что соратников, что врагов, ему нет до этих ярлыков никакого дела), вызывать все новые и новые звуки, показать эту мелодию отчаяния и страха каждому, что находится здесь. Но пока он не может себе такого позволить, потому что, увы, ему все еще нужны эти хрупкие безнадежные создания.

Сукуна способен заменить армию, это правда, но пока он не настолько силен, чтобы сметать с лица земли целые государства. Пока у него есть союзники, с мнением которых приходится считаться. И пока они все еще полезны. Не то чтобы Сукуне и правда было до них хоть какое-то дело, но жизнь научила его идти на некоторые уступки и хитрости. А как известно, если перебить всех во время одной битвы, на следующую никто не пойдет. Поэтому пока Сукуна держал себя в руках. «Беспощаден к врагам, милостив к союзникам» — так про него шепчут в этих широких каменных коридорах, а Сукуна страшно раздражается где-то внутри, пряча мысли за отвратительной белозубой усмешкой. Политика — явно не его любимое занятие. Он вырос там, где уважают силу и ум, а не умение трепать языком и вовремя спрятаться за чужими спинами. Стоит этим самым союзникам сплоховать, он не оставит от них и мокрой лужи. Так называемые друзья считают его своим непобедимым оружием, но они не задумываются даже, что удержать его в узде никому не по силам. Он все еще впереди.

Ему нравилось быть впереди, даже если это значило так много хлопот. Ему нравилось внушать трепет и ужас, видеть, как многие из них дергаются, когда он смотрит на них в упор. Эти жалкие попытки не показаться слабым никогда им не удавались. Неужели было так сложно признать себя букашками и просто отступить? Сказать ему что-то вроде «Сукуна, мы подчиняемся тебе, позволяем тебе делать все, что ты захочешь, только не убивай нас!» и перестать брыкаться? Хотя Сукуна в детстве, конечно, прекрасно понимал их чувства. Он и сам ведь когда-то был… слабым.

Но на самом деле это безумно утомляло. Все эти приспособленцы, плетущие интриги за спиной и начинающие блеять, стоит ему повернуться. Возможно, именно поэтому его прозвали жестоким? Он не задумываясь убивал всех этих пауков, не умеющих выбирать сторону. У Сукуны также можно «ушей», как и глаз, они слышат все и отовсюду. И он прекрасно знает, кто сегодня клянется ему в верности из страха, а завтра, все из-за того же страха спешит его предать. И, честно говоря, он уже ужасно устал от этих дворцовых показательных интриг. Мир всегда говорил с ним посредством крови и боли. И только им Сукуна научился верить.

В крови и боли он потопил многих и не собирается останавливаться. Взять хотя бы вот это поле. Еще несколько часов назад оно было заполнено телами — мертвыми огрызками подобия армии, что осмелилась бросить ему вызов. От этих людей он не оставил ничего, только пепел. Поле горело недовольно и неумело, но Сукуна хотел показать, что будет с теми, кто встанет у него на пути. Запах горелого мяса вперемешку с железом крови не оставлял никакого простора для фантазии. Только боль потери, страх и тяжелые клубы черного дыма.
В народе его, кажется, прозвали Королем демонов? Что ж, Сукуна был рад, что весть о нем и его деяниях разносится за горы и леса. Их клан давно покинул пустыню и ступил на неизведанные земли, но места здесь были почти мирными, а Сукуна стремился принести всюду кусочек бури, что вырастила его самого. Он нес ее за собой, словно тяжелый кровавый плащ, собирающийся со временем из тел, что он оставляет на пути городов и сел. И пусть это поле станет напоминанием. Черным куском бесплодных земель.

Его солдаты давно собрали здесь все трофеи, еще до того, как Сукуна здесь все поджег. А он все не мог уйти, любовался пепелищем, так напоминавшим ему родные просторы. Ему все хотелось прикоснуться, почувствовать песчинки меж пальцев, но пепел похож на песок лишь внешним видом. Песчаной буре он и в подметки не годится. Это поле, некогда богатое и плодородное, теперь отдавалось серой пустотой потери. Те самые звуки, вызывавшие когда-то трепет у Короля демонов, он не услышит еще очень долго. Пока ему остались лишь крики ужаса. И металлический привкус крови в воздухе.

Тишину ночи нарушили крики. Сукуна думал, что уже все вернулись в лагерь, поэтому нарушение своего уединения он воспринял как личное оскорбление. Эти мерзкие звуки людских голосов, этот вызывающий тошноту смех ему очень не понравился. Ему не потребовалось много сил или особых умений, чтобы добраться до людей, потревоживших его покой. И как раз вовремя. Он встал чуть в отдалении и с интересом смотрел за разыгравшимся перед ним спектаклем. Солдаты — а это явно был кто-то из его людей — выглядели прескверно. И отвратительно. Сукуна предполагал, что некоторых могло сильно впечатлить то, что они увидели на этом поле. Но что ему за дело до неженок.

Стоило пьянице отхлебнуть из горла бутылки, как голова его покатилась с плеч. Стоявший рядом с ним солдат закричал от ужаса. Но сейчас Сукуне не нравилась эта музыка. Вторая покатилась следом. Еще один сорвался с места. Сукуна хмыкнул и взмахнул рукой, перерубив сразу троих оставшихся. Не место в его войске таким отбросам. Человек, назвавшийся слепым, даже бровью не повел. Белоснежные волосы и кожа, не тронутая солнцем, выдавала их главное отличие. И как эти простолюдины королевскую особу не признали? Интересный экземпляр.

— Ну что, красавица, раз уж так хотела познакомиться, снимай повязку, посмотрим на твои чудные глазки, — проговорил он с издевкой и широко улыбнулся.

Мерцание чужой силы улавливается за пару мгновений до того, как от тела отлетает первая голова и в воздухе разливается запах крови вперемешку с зарождающимися криками ужаса. Губы сами собой расплываются в тонкой улыбке: Сатору не думал, что удостоится подобной чести столь скоро. Возможно, ему немного жаль, что его собеседники больше не расскажут баек и историй, бахвалясь своей отвагой и своим командиром. Может, они в конце концов поделились бы и чем-то более забавным и полезным, позволяя Годжо насладиться моментом. Воздух рассекают ещё несколько невидимых линий, и пьяные воины бесславно погибают, даже не допив всё, что они планировали сегодня выпить. Да уж, с дисциплиной тут всё строго. Сатору не испытывает к павшим ничего кроме сожалений об утраченных беседах: они воины, а воинам суждено гибнуть. Тем более, если бы не от рук своего короля, то они бы всё равно погибли от его собственных техник, которые имеют свойство быть масштабными и разрушительными.

Годжо медлит и пристально следит за королём демонов из-под маски, с удовольствием рассматривая, как по его венам растекается проклятая энергия. Её не так много, чтобы прям впечатлиться, а это значит, что сдерживается. Очаровательно и почти оскорбительно: это его варварская деликатность, лень или нежелание воспринимать гостя всерьёз? Жаль, что история с ослеплением не прослужила долго. Значит ли это, что и слухи о нём самом расползлись настолько далеко, что было слышно даже за оглушающим гудением пожарищ? Сатору заинтересованно клонит голову в бок, продолжая улыбаться: искал ли король демонов встречи с ним, чтобы сразиться? А если да, признается ли он теперь в этом? А ведь он мог бы ещё порасспрашивать тех несчастных солдат и узнать всё напрямую!

Ему до ужаса хочется снять повязку и увидеть, кто перед ним, — в конце концов, он ради этого и проделал весь этот путь в обход прямых приказов, — но вместо этого он избавляется от верёвки, своих импровизированных пут, и поднимается на ноги, выпрямляясь.

— О, нет, прошу прощения, но такой чести удостаиваются только сильнейшие, — конечно, это не так, иначе он бы всю жизнь ходил в повязке, но кто же запретит ему лукавить? Тем более, когда дразнить короля демонов так забавно!

Сатору делает шаг первым и исчезает из поля зрения, появляясь в тридцати метрах правее, его оппонент встречает его там же через долю секунды. Ещё шаг, они вновь перемещаются и по скорости не уступают друг другу. Годжо с лёгкостью маневрирует и удерживает дистанцию, но оступается… точнее, делает вид, что оступается, чтобы этот жест выглядел шансом для удара. На деле же он просто поднимает руку, направляет два пальца в сторону короля, и в воздухе вспыхивает алая звезда, с треском комкая воздух и всё, что окажется рядом, и закручиваясь с бешеной силой. В эту минуту всё вокруг озаряется багряными цветами, словно это пожарище. Его оппонент быстр, и в его жестах всё ещё чувствуется лень, как будто для него это посредственная разминка. Он уходит в сторону, но красный шар вдруг меняет траекторию и послушно следует за ним. Сатору играется с детским удовольствием, и его улыбка становится радостнее. Алая звезда всё-таки переваливает за критическую отметку массы, и приходится перестать её контролировать, чтобы успеть уйти от удара короля и усилить своё защитное поле, потому что в него с громким свистом летят десятки невидимых лезвий. Сила такая, что его отодвигает назад, пока не приходится убраться вовсе.

— Ты быстрый! Мне это нравится. Но, пожалуйста, не стоит стесняться, — Сатору, до этого державший дистанцию, словно он предпочитает исключительно дальний бой, вдруг оказывается прямо перед королём. Тот блокирует его удар и наверняка замечает, что даже вблизи он всё равно не может коснуться Годжо, — покажи мне все свои техники, а я покажу тебе свои, — по-ребячески дразнится Сатору и вновь в шаге исчезает, чтобы оказаться в воздухе. На этот раз по движению его пальцев зарождается синяя звезда, раскручиваясь вихрями и разрывая всё, до чего коснётся. В земле остаются борозды, словно её вспахивали гигантской мотыгой, и из-за этого осевший старый пепел вновь поднимается в воздух. Звезда вновь переходит критическую отметку массы, и Годжо отпускает её контроль, позволяя дальше уничтожать всё на своём пути, пока сам уворачивается от огненной стрелы. Жар такой, что можно обжечься и просто воздухом рядом, но всё же не то, ради чего он здесь.

— Как-то слабовато. Я думал, что слухи хотя бы на четверть не врут, — дразнится Годжо, опускаясь обратно на землю. Его нога ступает как раз в тот момент, когда чёрная корка поля вздувается красными венами, словно они стоят в жерле вулкана, готового взорваться в любую секунду. Воздух действительно становится до ужаса сухим и плавится, искажая картинку вокруг. Впрочем, его защита не позволяет коже обжечься, хотя и приходится вложить в неё немало сил, когда из-под земли действительно бьёт чистейший поток лавы, по ощущениям.

[icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/499/381140.jpg[/icon]

Это интересно.Много мозгов не требуется, чтобы отбить атаку. Рефлексы, отточенные и четкие, делают все за него. Но концентрация все равно важна. Интересно, — думает Сукуна, когда собеседник кидает свою надменную фразу и тут же исчезает из поля зрения, появляясь через долю секунды в слепой зоне и немедленно атакуя. Движения Сукуна изучает, словно застрявшие в густом сиропе, но все же подумать не успевает. Атака стремительная, отчаянная, и это удивляет Короля демонов. Никто с такой скоростью ему еще не встречался. Сукуна вскидывает руку, встречая удар. Рефлекторно. Бездумно. Годы упорных, беспощадных тренировок — вот его главный козырь. Никто не мог его в этом превзойти. И не превзойдет, — с негодованием подмечает он. Никому не под силам.
Тело его превращается в абсолютный несгибаемый контроль. Шаг назад. Рука вверх. Лезвия прорезают пустоту со свистом, едва заметным, не достигая цели, но деревья вдалеке с грохотом падают на землю. Уворот, контратака, шаг. Техника снова и снова летит вперед, но цель движется и того быстрее. Раздражает. Шаг. Защита. Шаг. Пальцы движутся сами собой, и в некотором роде Сукуна сам удивляется, что тело — стремительное, четкое, не устает и не расслабляется, но и не напрягается сильнее, чем обычно, хотя противник уж точно не слабак. Но как же он бесит. В Сукуне снова, как в детстве, растекается хищное, злое, отчаянное. Захлестывает и кипит.
Жаждет.
Принести.
Смерть.
Голова — пустая. Он не дает себе права на мысль, и наверно, в этом отличие. Впервые за долгое время ему приходится прикладывать хоть какие-то усилия, чтобы держать себя в руках. Иначе ярость, беспробудная и громкая захлестнет с головой и не даст сосредоточиться. Потеря концетрации не допустима. Уворот. Техника рождается между пальцев и тут же срывается с цепи. Удар. Шаг. Движения плавные и резкие одновременно, он подстраивается под чужие атаки, но и сам задает темп, не сбавляя оборотов. Вперед. Вправо. Назад. Никакой музыки. Ни труб, ни криков, ни капельки звука. Лишь танец в громоздкой вязко-липкой тишине. Движения в такт и вопреки. Попытки перехватить инициативу, раз за разом оканчиваются ничем. Бесит.
Интересно? Да, без сомнения, этот человек вызывает в нем массу интереса. Мало кому удавалось сделать это за каких-то несколько секунд.  У Сукуны нет времени размышлять об этом, но мысль — набатом. Беззвучным, но четким. Бьет.

Ты. Кто. Вообще. Такой?

И следом — знает. Парнишка такой один. Посреди этого бесконечного, четкого и выверенного словно танец, вихря. Он знает. Слышал сказки, столь же бредовые, что и истории про него самого. Заморский принц, которому все на золотых блюдах, с любовью и обожанием, ведь он исключителен. Словно чертов бог. Не знает ни про смерть, ни про боль, ни про тернии, ни про страх. Потому и выглядит столь расслабленно и легко, потому и дразнит, словно за плечами ни капельки ярости. Потому что и правда ни капли. А Сукуна ему полная противоположность. Через страх, и боль, и смерть. И ярость.
Как далеко ты забрался, пацан. И поводок не натянули туже внутри твоей золотой клетки? Ну нет же управы на такого как он. Как они. Не удивительно, ведь и правда силен. Сильны.
Сукуне нужны, необходимы редкие секунды передышки. Нет, он не устал, но хочет взглянуть этой птице в глаза, посмотреть, увидит ли там то же, что видит в себе, стоит лишь взглянуть в отражение. Посмотреть, оценить, отвлечься от бесконечного потока атак, но противник не дает и шанса, только ускоряет темп, проверяет на прочность. Атакует сильнее. Быстрее, безумнее. Словно действительно долго ждал, словно действительно с поводка. Наконец выпустили погулять.
Бедный мальчик. Ехидно, словно и правда бедный, словно и правда мальчик. Да только он не дает ведь и правда ни секунды, ни единого, мать его, мгновения. Шаг. И снова. Огненные стрелы летят, кажется, точно в цель и мажут. Снова. И снова. И снова. Одно за другим. И это уже неимоверно бесит. Ведь бедный мальчик лишь насмехается в ответ. Но стоит признать: Ремён и сам бы сделал тоже самое, начни он это все сам.
Или это он и начал?
Он такой один. Исключительный. Невероятный. Сильный. Сукуна знает, ведь его пугали теми сказками еще в самом начале его пути.
Не вылезай из песков, там ты встретишь того, кто тебе не по зубам. Сукуна не верил в сказки и лишь скалился, обещая себе, что встретится с ним, покажет принцу где его место. И вот сказка, которой его пугали, без предупреждения пришла к нему на порог. Издевается.
Исключительный заставляет его, провоцирует раскрыть свои техники, и Сукуна отчего-то идет на поводу, только сильнее разражаясь. Ведь сколько бы не злился на него, он все равно с восторгом подмечает: даже без боли и страха, без отчаяния и ярости, он все равно восхитителен. Он не может не отрицать, что впервые за долгое время бой, отточенный и яркий, заставляет его проявить все, чему он учился все эти долгие годы.
И это вызывает в нем неподдельный восторг. И столь же неподдельную ярость.
Он выпускает их наружу. И они сливаются в ярко-горячий коктейль, выливаясь из недр земли обжигающей лавой. Ему необходимо, словно дыхание перекроет, если он этого не сделает, доказать, показать, погрести его под своей сокрущающей мощью. Ремён призывает все силы, и его почему-то наконец отпускает. Как будто до этого и сам был на привязи. И самым жестоким хозяином был он сам. Поле, которое должно было служить напоминанием о трагедии, что он устроил буквально несколько часов назад, для него самого выглядит будто чистый лист, хотя от поля там уже ничего и не осталось.
А чертов принц висит напротив него в воздухе и улыбается.
Сукуна рычит, словно дикий зверь и выпускает в него еще одну стрелу. Та должна пролететь ровно рядом с повязкой и спалить ее к чертям, потому что ее присутствие Ремён уже начинает воспринимать как оскорбление.

Утлый кафель дрожит в свете галогеновых ламп, пока грубая ткань «савана» прикрывает обнаженное, мертвое тело. Принято считать, что смерть пахнет кровью, разложением или страхом, еще пеплом. Не чистым пеплом извержения земли или аромата благовоний, а тяжелым, маслянистым пеплом крематория. Что ж, все это так, но для Мегуми теперь смерть навсегда будет пахнуть стерильным запахом танатологического отделения в магическом техникуме. Едкий привкус антисептика оседает в легких, смешиваясь с какофонией бальзамических препаратов; яркий, холодный свет стекает по светлым стенам, хочется прикрыть глаза; но он только смотрит на профиль Итадори словно надеется, что, если смотреть, не моргая время близкое к вечности, тот откроет глаза и снова улыбнется своей придурковатой, раздражающей улыбкой. Словно если очень сильно хотеть – то друг воскреснет.
Набатом в тишине хриплый, низкий голос: «Не могу взять в толк. Тогда… Почему сбежал ты?»

---

Удар о кирпичную стену подвала выбивает воздух из легких. Кажется, ребро сломалось или как минимум треснуло, раны на теле саднит. Форма на правом плече совсем порвалась и на бледной коже темнеет, набухает влагой свежая рана. Впрочем, кровь сочиться почти по всему телу, капает с подбородка — металлический вкус во рту единственное ощущение по мимо всех видов боли, что еще остались в гаснущем сознании. Хорошо, что Фушигуро лучше прочих умеет игнорировать боль – это даст ему еще немного минут. Продержаться немного дольше. Итадори лежит рядом, такой мирный и хрупкий, словно спит, словно не он сейчас бился на пределе человеческих сил, сметая стены, разрывая в клочья «вспышками» мягкую на вид плоть проклятия. От мысли, что он опять на грани смерти живот сводит судорогами страха. – Ты, что-о-о-о, совсем забыл ма-а-а-а-амочку?! Я-я-я-я тебя родила, неблагодарная т-т-ва-а-а-арь! – Мерзотный высокий голос наполняет спертый воздух, душит словно сам имеем плотность. Мегуми не понимает, находятся ли они в территории духа, или они все еще заперты в подвале старой развалившейся многоэтажки, чувства притупились, рассудка хватает только на то, чтобы видеть, сознания только на то, чтобы не отключиться. Невыносимое сожаление, даже жалость к себе едкой влагой скапливаются в уголках глаз. Неужели я умру тут? Неужели я умру так?...

В очередной раз задание выглядело куда проще, чем оказалось в реальности – ветхий дом, покинутый последними жильцами, избегаемый даже бродягами и экзальтированной молодежью, Идзити сообщил, что проклятий может быть много, но все они не выше третьего ранга. Он, ведомый чувством вины за «инцидент» в колонии несовершеннолетних, уверял, что проверил лично, замерил и убедился, что эта посильная задача для первогодок. Обычная миссия, каких было уже с десяток, с тех пор как Итадори чудесным образом воскрес и их снова стало трое. Завеса. Краткий инструктаж. Серое небо стремительно темнеющие за барьером. Проклятий и правда было много, и они действительно были слабы, кулаки Юджи и Кон быстро зачистили здание, другие шикигами не понадобились. Они даже уже начали планировать от каких именно глупых активностей, бесконечно рождаемых в голове Итадори, Мегуми будет отказываться. Сошлись что перекусить можно, но ноги Фушигуро в аркадном зале не будет. Почему же они задержались на выходе на самом деле?

Лежа на грязном полу, истекая кровью и досадой, он никак не мог вспомнить что именно заставило их остановиться? Пройти в глубь вестибюля, услышать тонкий голос проклятия из подвала, легкомысленно решить, что просто пропустили одного и сломать ветхую деревянную дверь в неожиданно большой лабиринт подвала. Он должен был понять, почувствовать. Увидеть. Рассудительный и внимательный, такой прилежный в теории и дотошный в практике Мегуми Фушигуро обязан был заподозрить не ладное и остановить их. Развернуть на пороге гибельной ловушки, особенно после того, как уже один раз видел сметь друга. Что мы на самом деле делаем тут? – Ма-а-а-а-ама утешит те-е-е-е-ебя.. – Скрежет безобразного голоса звучит очень близко. Мегуми ценой неимоверных усилий поворачивает голову туда, где ползет массивное уродливое тело, похожее на гротескную версию убуме, словно классическую гравюру сначала вытесали из воска, а потом расплавили – мертвое искаженное лицо женщины так и застыло с растаявшим, оплывшим ртом, звуки скорее доносились из несоразмерно маленького рта раздувшегося младенца, которого к гротескной груди прижимали узловатые руки. Именно он тянулся к лежащему на полу Итадори, его маленькие пухлые от язв ручки почти полностью копировали жесты настоящего ребенка. И тем не менее вид проклятия не вызывал отвращения, скорее какую-то оглушающую отстраненность, от этого факта диссонанс тлел в душе, но никак не мог преодолеть невидимую преграду.
Посреди оглушающего барабана пульса в висках голос. Тот голос: «Не могу взять в толк. Тогда… Почему сбежал ты?»

Фушигуро медленно, на пределе собственных сил поднимается, обдирая спину о шероховатые выступы кирпича, потребовалось очень много воли, чтобы колени дрожали чуть меньше. Он так отчаянно хочет стереть то воспоминание, сенсей сказал бы, что нужно обратить его в силу, но он помнит только стыд и боль. К горлу подступает тошнота, хотя во рту ничего кроме вкуса крови. Видимо повреждены органы. Опять. Почти все его шикигами уже развеяны проклятием или у него не хватит сил призвать их. Махорага? Нет. Он убьет их самих раньше, чем посмотрит на проклятие. Самым рациональным решением сейчас будет кроличий побег, но он уже использовал бездонный колодец в надежде, что хоть одна лягушка сможет выбраться за пределы этого проклятого места. Если это не территория сможет. Но на поддержание этого призыва уходили последние силы. Есть ли у него еще оружие в тенях? Что он вообще может? Где-то очень глубоко, на тонкой грани его сознания теплится идея, что они проиграли слишком легко, что он не так слаб и способен на большее. Но это слабое чувство, едва похожее на мысль все время ускользает. Будто он просто забывает все на что способен, каким сильным он может быть. Морок? Майя, наведенная проклятием? Как? Чудовище уже почти дотронулось до Юджи, его явно влечет у нему больше, Мегуми оно сразу откинуло как помеху, не цель. Ну тут сомнений быть не может, проклятие тянется к проклятому предмету, сколько там сейчас пальцев в Итадори? Хватит и одного.

Он смотрит отрешенно как пухлые пальчики сминают темную ткань формы, как маленький рот перестал причитать о предательстве родительской любви и начал облизываться, капая слюной на лицо его единственного близкого друга. Шаг. Неровный едва заметный. Снова запахло антисептиком, кажется, что над ним опять мигает холодный свет галогеновой лампы, стерильный запах смерти резко заполняет легкие. Он закашлялся, выталкивая новые сгустки крови. Еще шаг. Фушигуро уже не особенно соображает, что делает, просто движется наперерез пока это еще возможно. Падает между проклятием и Итадори, не спасти – дать еще хотя бы пару минут жизни. Зачем? Новый запах, приторный, влажный. Сейчас он отчетливо понимает, как ускользает его рассудок, как он проваливается в сладкий безмятежный сон, такой уютный и тихий. Такой долгожданный.

— Прости, можно я побуду тут еще минуту…

Сладко-терпкий запах человеческого отчаяния вызывает в нем желание вмешаться. Сукуне нравится этот нежный, едва уловимый, и такой притягательный аромат. Он буквально будит демона от приятной неги полусна, в которой где-то фоном его сосуд находится на грани смерти. Сукуне почти все равно, помрет ли мальчишка, ведь в последний момент он успеет перехватить ситуацию и поставить ее так, чтобы остаться в выигрыше, но этот запах буквально вырывает его в сознание, учитывая что основной "персонаж" находится вне досягаемости. Пахнет смертью и смирением. Сукуна удивлен, потому что знает, от кого исходит этот едкий шлейф сладкого разложения. В любой другой момент он был бы рад почувствовать все это, даже если не сам стал тому причиной. Но рядом с сосудом последние несколько часов находился только один человек, и чувствовать его слабость рядом разочаровывающе. И слегка противно.

Даже зная, что смог бы помочь в такой ужасной ситуации, некоторое время он ждет, чтобы узнать, чем все закончится. Выдерживает этот раздражающий запах, дожидается критической точки — проклятие буквально в десяти сантиметрах от щенка, который нависает над сосудом с отчаянием заботливой матери, которая вот-вот потеряет самое важное, что есть у нее в жизни. Ску-у-учно.

Когда Сукуна готовится поменяться с сосудом местами, ему приходится приложить усилия, чтобы сдержать мгновенную регенерацию: голова сосуда отчаянно расскалывается, взгляд плывет, а кости явно переломаны минимум в десяти местах. Существо постаралось на славу, парень и правда на волосок от смерти. Даже не удивительно, что дитя клана Зенин так переживает. В прочем, Королю демонов все эти отвратительные травмы не сильно мешают. В отличие от щенка, его такие мелочи не волнуют. А этот снова и снова лезет на рожон, будучи таким слабаком. В чем смысл этого самопожертвования? А каковы его границы? Сукуна берет контроль. Он знает, одно его движение, едва заметное шевеление пальцами превратит охотника, жадного до добычи, в испуганное создание.

Запах отчаяния становится все ярче с каждой долей секунды, вызывая у короля проклятий неоднозначную смесь тошноты, эйфории и сладкой дрожи предвкушения. Парень с тенями настолько боится проклятия, что уже почти касается его оголенной кожи, или до него наконец дошло, что бояться настала пора того, кого он так яростно защищает? А может, парнишка боится неминуемой смерти? Не настолько он все-таки предан делу магов? Что ж, это мы скоро узнаем.

Взяв контроль над сосудом, он дает небольшому количеству силы свободно течь по комнате — достаточно, чтобы проклятие за спиной мальчишки прекратило всякое движение и сменило тон на октаву. Оно пятится назад, едва почуяв мощную ауру, но не сбегает. Сукуна абсолютно точно не хочет, чтобы оно заныкалось в дальний угол из-за паники, а потому идеально контролирует уровень ужаса у беспомощной желеобразной твари. Все-таки проклятие довольно слабое, кто знает, что произойдет, если запугать его чуточку сильнее.  Однако, несмотря на страх, оно еще надеется вернуться к трапезе. Мерзкий, жалобный писк матери-ребенка продолжает раздаваться внутри тяжелых стен подвала, отталкиваясь от них раздражающим эхом. На щеку приземляется густая и липкая капля крови. Рядом с ней образовывается язык, который слизывает угощение с явным удовольствием и тут же пропадает. Вкус приятный, и Сукуна берет себе несколько секунд, чтобы сполна им насладиться, и только после этого лениво открывает глаза. Глаза у пацана закрыты, будто он и правда приготовился умереть здесь, спасая лучшего друга. Того самого друга, что при иных обстоятельствах смог бы разрушить пару городов, просто прогуливаясь рядом.

— Развлекаешься? — губы растягиваются в тонкой усмешке. — Не торопись, он все равно уже не жилец. Я понимаю, тебе нужно время подумать.

Время тянется, и Сукуна дает ему длиться, позволяя магу осознать, в какой ситуации он оказался. Проклятие громко визжит и пытается сдвинуться с места, что заставляет Сукуну поморщиться. Он чуть приподнимается в локтях и кидает взгляд за спину мага на то, что должно хотя бы чуть-чуть напоминать человеческое существо. Ему явно не по себе, оно словно наткнулось на невидимую стену и совершенно не понимает, что происходит. Абсолютная пустота во взгляде в очередной раз убеждает короля проклятий в том, что на него нет смысла тратить силы. И как эти двое умудрились ему проиграть? Он переводит взгляд на юнца. Сукуна правда неприятно удивлен этим, ведь его будущий сосуд выглядит совершенно беспомощным. Неужели он ошибся, когда обратил внимание на угрюмого мальчишку? Этого не может быть. Он никогда не ошибается. Ошибаться, проигрывать, бояться — удел слабых. И все же Сукуна видит, что обоим — и сосуду, и тому, кто скоро его заменит, — нужна помощь. И конечно же у Сукуны и в мыслях нет помогать им просто так.

— Знаешь, — его прерывает очередное завывание на высокой ноте, но Сукуна даже не удостаивает существо еще одним взглядом, лишь выпускает чуть больше силы, и звук резко замолкает, — ты меня разочаровываешь. Такой потенциал... — он облизывает губы. Хрипло смеется, словно собирается сказать что-то невероятно уморительное. — И такая бесславная смерть.

Он отпускает поводок. Проклятие срывается с места, почувствовав свободу. Маленькие пухлые ручки, которые якобы должны напоминать кому-то о чуде родительства (мерзость) стискивают шею мальчишки в крепких убийственных объятиях, и Сукуна позволяет этому происходить некоторое время, а потом вскидывает руку. Это первый жест, который он действительно делает в направлении проклятия. Его волной сносит в сторону стены. Сукуна ставит легкий барьер. Несколько сильных ударов его сломают, и он хочет, чтобы мальчишка это видел. Но проклятие, нависающее над ними, не располагает к непринужденной беседе. Впрочем, запертое в углу тоже.

Сукуна склоняет голову, наблюдая за реакцией невольного подопытного, и снова посмеивается.

Прошёл год. Год с того унизительного поражения. И потерпел он его от юнца, даже не осознававшего всей мощи, что была ему дарована. Юта Оккоцу.... Годжо, этот самодовольный гений, этот ходячий катаклизм, взрастил того, кто его победил. Он, потративший годы на оттачивание своих навыков, был повержен первокурсником, которого Сатору, вероятно, учил завязывать шнурки между тренировками. Тогда, год назад, Гето был уверен. Уверен в своей силе, в своей цели. Но Юта был другим. Он был не просто сильным, он был воплощением того, чего Сугуру так отчаянно пытался избежать: сострадания. Гето помнил, как его проклятая техника, казалось, пожирала всё вокруг, как его собственная сила выходила из-под контроля. Он чувствовал, как его разум затуманивается, как он приближается к той грани, за которой уже нет возврата. И тогда появился он. Годжо Сатору. Его бывший друг. Его соперник. Его… спаситель? Эта мысль вызывала у Сугуру горькую усмешку. Годжо прибыл раньше, чем он ожидал. Он перехватил его, не дав довести свой план до конца. Он остановил его, и, возможно, этим и спас. Но это поражение было не просто физическим — оно было ударом по его самолюбию. Он видел в себе спасителя человечества, того, кто мог бы очистить мир от проклятий. А Годжо, с его идеалистическим взглядом, с его защитой слабых, был препятствием на пути к этому светлому будущему. И теперь, когда он проиграл, он видел в Сатору не только соперника, но и того, кто украл у него возможность реализовать своё видение. Он сожалел о своей собственной недальновидности, о том, что недооценил силу Юты, но ещё больше он сожалел о том, что не смог предвидеть вмешательство Годжо. Он сожалел о том, что его гениальный план был разрушен не его собственной ошибкой, а влиянием извне. Это было унизительно, это было невыносимо.
Тем не менее, это не было концом — всего лишь паузой, достаточной, чтобы прийти в себя. Он зализывал свои раны не в уединении и отчаянии, а в тишине, наполненной размышлениями. Каждое воспоминание о провале, каждый удар, который он получил, становились уроками. Он анализировал свои ошибки, искал слабые места в своей стратегии, в своей силе. Его разум, острый и безжалостный, работал на пределе, перерабатывая информацию, строя новые планы. Его раны, как физические, так и душевные, стали лишь топливом для нового, ещё более яростного пламени.

В мире, где сила является мерилом всего, рождение одного человека стало событием, которое не просто нарушило, а радикально перекроило существующий баланс. Рождение Годжо Сатору стало причиной перемен, которые нельзя было игнорировать. Но мы часто забываем о фундаментальной истине: мир стремится к балансу. Это не просто философская концепция, а движущая сила, пронизывающая все аспекты нашего существования. И сейчас мир, который Гето стремился изменить, грозился содрогнуться от куда более древней и могущественной силы. Слухи о сосуде двуликого оказались правдой — возможное возрождение Сукуны, Короля Проклятий, стало не просто событием, а катализатором, всколыхнувшим самые глубины проклятого мира. Для Гето это было не просто предзнаменование хаоса, а, возможно, долгожданный шанс — поле для игры, где он мог бы проявить себя. Ведь на шахматной доске появилась пешка, способная не только свергнуть короля, но и перевернуть саму доску вверх дном. Можно ли считать ошибкой сделку Фауста с Мефистофелем? Ведь даже если эта сделка принесла ему и окружающим страдания, разве не было это лишь стремлением к познанию и развитию, пусть и через боль и тернии?

И не то, чтобы Сугуру имел привычку караулить подростков в темных переулках, но он обязан был взглянуть. На очередное юное дарование, что приютил под своим крылом Годжо. Каков вообще был шанс рождения того, кто смог бы удержать в себе подобную тварь? Не просто справиться, не просто подавить, а именно удержать. Это требовало не только силы, но и невероятной внутренней устойчивости, баланса, который казался почти невозможным. Сугуру, познавший на себе всю тяжесть и разрушительную мощь проклятых духов, не мог отделаться от мысли о хрупкости этой грани. Мир, в котором они жили, был слишком сложен, слишком полон скрытых сил и закономерностей, чтобы быть результатом слепого стечения обстоятельств. Была еще одна невидимая рука, тот, кто поставил эту маленькую шестеренку в огромный механизм и запустил его. Незнание порождало в Гето осторожность, он не мог позволить себе быть наивным. Кто бы ни стоял за этими событиями, кто бы ни направлял эту руку, он определенно имел свои мотивы.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо над Токио в кроваво-пурпурные оттенки . Но здесь, в этом узком, извилистом переулке, где стены старых домов почти смыкались, создавая ощущение уютного, но немного гнетущего уединения, закат ощущался иначе. Он не был буйным фейерверком красок. Ни звука. Ни голоса, ни смеха, ни даже шороха шагов. Только тишина, густая и осязаемая, окутывала переулок. Иногда, где-то далеко, доносился приглушенный гул города, но здесь, в этом лабиринте, он казался далеким эхом другого мира. Окна домов были темными, безжизненными. Никаких признаков движения, никаких силуэтов за стеклом. Когда последние отблески солнца погасли, и небо стало темно-синим, переулок погрузился в полумрак.
Сугуру был уверен: Нанами сейчас не здесь, он позаботился об этом. Идти в одиночку было рискованно, но именно поэтому Гето и решился идти один. Волосы, собранные в тугой пучок, как в былые времена, и мешковатая черная одежда, чтобы не выделяться. Вряд ли юноша знал его – он мог предстать в любом обличье. Но выбрал свое собственное.
Вот оно… Сугуру почувствовал, как внутри него разливается предвкушение, смешанное с легким оттенком любопытства. Он наблюдал за парнем из тени старого здания, его взгляд был прикован к спине юноши, чьи движения были отточены и уверенны. Пара самых слабых проклятий, которые Гето специально подстроил, исчезли без следа, словно их и не было. Парень действовал с поразительной легкостью, его физическая сила была неоспорима, это был его главный козырь. Уровень проклятой энергии у юноши оставлял желать лучшего, это было очевидно даже для него, но даже если отбросить все свои наблюдения, интуиция Гето подсказывала, что он далеко не так прост, как кажется.
Сугуру вышел из укрытия, на тусклый свет, продолжая смотреть  на его спину. Губы тронула улыбка, которую если и нельзя было назвать располагающей, то хотя бы не отталкивающей.
— Привет, Юдзи.
И как же ты отреагируешь?

[icon]https://upforme.ru/uploads/001b/ec/ce/499/115598.png[/icon][nick]Yuji Itadori[/nick][fd]jujutsu kaisen[/fd][lz]<a href="ссылка" class="lz1">юджи итадори</a>There's no room to hide. 'Cause I know, I know, I know, know better: Ain't no wrong that's gonna last forever.[/lz][status]мои ошибки дар, а не наказание[/status]

Итадори отлично провел вечер. Он был рад, что удалось уломать Идзити на хоть и небольшую, но все же свободу действий. Да, он должен быть под присмотром. Да, все считают его мертвым. Да, никто не должен узнать раньше времени. Но ведь никого из тех, кто «не должен знать», явно не могло быть в этом районе. Так что, считал Итадори, никаких правил он не нарушал. Все равно, судя по всему, Идзити весь вечер должен был помогать Нанами, а Итадори всего-навсего хотел провести чуть больше времени в компании с Дзюнпеем — поболтать про всякое разное да фильм посмотреть. С Дзюнпеем было весело. Он соскучился по друзьям, и возможность завести еще одного друга была для него спасением. Конечно, когда они разговаривали по телефону, в голосе Идзити слышалась неприкрытая тревога, но Итадори прекрасно видел, что одногодка не сделает ему ничего плохого.

— Да все будет хорошо, что вы волнуетесь, он отличный парень! — радостно заявил Итадори и, уверив взрослого, что вернется домой еще до двенадцати, поспешно бросил трубку, лишая собеседника права на тревогу (или заботу). Учитель Годжо точно не был бы против. Правда, тут уже нельзя было быть уверенным до конца, что дело в доверии, а не в форменом разгильдяйстве, которое не заметил бы только ленивый дурак.

[Ну, ты-то заметил.]

Мама Дзюнпея очень понравилась Итадори. Такая смешная и современная, и удивительно спокойно признававшая, что чего-то не знает, где-то может быть не права. Семейная непосредственность, царившая в их доме, успокаивала и подбадривала. Или, может быть, сам Итадори привнес сюда каплю странной идилии, заполонившей небольшую квартиру. Было весело! Мама Дзюнпея приготовила жареный рис с курицей. Итадори только попробовав это восхитительное блюдо сразу же понял как сильно все-таки отличается еда, приготовленная заботливыми руками. С тех пор как дедушка попал в больницу, Итадори пришлось быстро взрослеть и учиться быть тем, кто обеспечивает себе еду на столе. Сначала он перебивался готовыми полуфабрикатами, а потом научился готовить сам. И хотя сам он готовил отменно (спросите Фушигуро, он подтвердит!), его стряпня никогда не сравнится с этим простым блюдом, приготовленным матерью. Жареный рис тонко отдавал неизвестной горечью потери, но это было хорошее чувство. Приятное чувство тоски по дому, который он для себя только начал искать.

Разговор, который они завели позже, бередил те же непрожитые раны. Да только Итадори совсем не видел смысла думать об этом, размышлять сколько-нибудь серьезно, ведь сколько не думай, а прошлое остается прошлым, в то время как настоящее привело к нему нового друга, как бы там не тревожился на этот счет Идзити.

— Ты придумал, что мы будем смотреть? — Итадори отвлек Дзюнпея от внимательного разглядывания стойки с дисками (серьезно, кто до сих пор смотрит диски?) и присел рядом, рассматривая стопку в его руках. Все эти фильмы он посмотрел совсем недавно, тренируясь с мишкой-боксером, и их названия заставили некомфортно передернуть плечами, чтобы избавиться от фантомного зуда синяков.

— Может этот? — он вытащил из шкафа коробку с незнакомым названием. Дзюнпей скептически вскинул бровь, явно не доверяя вкусу своего нового друга. Итадори пожал плечами. — Я его не смотрел. Да и чем глупее, тем лучше, разве нет?

Они расхохотались.

Уже начинало темнеть, когда он вышел из дома семьи Ёсино. В прочем, вечер был донельзя красив и приятен: желто-багровый закат, какой редко встретишь в городе, сопровождал его в пути. Итадори дышал полной грудью и радовался каждой минуте своего существования. Как и всегда. Мало что в этой жизни способно было действительно надолго выбить его из колеи. Нет, конечно теперь вокруг было предостаточно поводов для беспокойства, но все же каждая лишняя минута и каждый дополнительный вдох давали ему возможность для радости. После произошедших событий он стал ценить их куда больше, чем раньше, ведь как знать, с чем ему предстоит столкнуться в скором времени... да хоть, скажем, завтра. Пока можем, лучше же продолжать жить, верно?

[Посмешище.]

Да с чего же посмешище? Не понимаешь ты просто, вот и все.

В ответ мысли встретили его гробовым уничижительным молчанием. Итадори уже почти привык игнорировать эти дурацкие комментарии и голос, засевший в голове, но нет-нет, да и начинал зачем-то с ним спорить. Он понимал, что им никогда друг друга не понять, хотя и надеялся на что-то подобное когда-нибудь в будущем. Стоило хотя бы попытаться поболтать с проклятием, засевшим в его голове, но вместо осмысленного диалога он получал в ответ тотальный игнор и едкий привкус презрения к самому себе в своих же мыслях. В этом было много чего неприятного. Но со временем он и правда привык. И к унижающему молчанию, и к едким комментариям. Точно диктор в дурацком телешоу, который не почувствует себя счастливым, пока не сделает кому-то больно. Итадори оставлял голосу в голове возможность быть тем, кем он хотел бы быть. С другой стороны, ничего другого и не оставалось. Только смириться и терпеть, ведь многовековому проклятию внутри своей головы не так уж и легко дать сдачи.

Неприятный холод мурашек по коже, который часто приносят за собой проклятия, он заметил не сразу. Его настолько увлекли собственные размышления обо всем и ни о чем одновременно, что он даже сообразить не успел, когда на него напали. Бывает же. Как Фушигуро, когда задумается.

Где-то в глубине мыслей раздался тяжелый вздох разочарования.

Но Итадори не обратил на него внимания, поскольку уже был занят нападающими на него проклятиями. Итадори не мог с уверенностью сказать, насколько они были сильными: уровень его познаний в сфере проклятий все еще оставлял желать лучшего (да и не любил он проводить время за учебниками, будем честны). Но тренировки с учителем Годжо и Нанами уже дали хоть какие-никакие, но плоды. Нападение, хоть и внезапное, не стало для него фатальным. Ему удалось отбросить одного из нападавших подальше, тем самым сосредоточиться на изгнании второго. Тело, давно привыкшее к дракам и тренировкам, двигалось самостоятельно, а вот с проклятой энергией еще были проблемы. Потребовалась природная сноровка и полная сосредоточенность, чтобы справиться. Но, видимо, все-таки уровень у тех проклятий был достаточно низким, поэтому Итадори справился сам, и даже, как ему показалось, довольно быстро.

Только расправившись со вторым проклятием, он понял, что вокруг сомкнулась темнота подворотни. Да и солнце уже почти село. Нужно было скорее спешить, а то Идзити будет сильно волноваться, а ведь он положился на Итадори. Было бы неправильно доставлять ему неприятности. Посмотрев на телефон и мысленно прикинув сколько времени ему потребуется, чтобы добежать до метро, Итадори кивнул сам себе и развернулся в нужную сторону. И тут же натолкнулся на тяжелый уставший вгляд внезапно появившего в переулке человека. Его глаза, наполненные невысказанной злостью, ярко контрастировали с осевшей на губах мягкой улыбкой. Человек обратился к нему по имени. Итадори широко улыбнулся в ответ.

— А мы что, знакомы? Простите, кажется, я вас не помню.

Человек вызывал у него неясную тревогу, поэтому Итадори не стал расслабляться после прошедшего боя, продолжая держать себя и свое тело в тонусе для возможной битвы. Человек не выглядел угрожающим, да и не видно было никаких признаков скорого нападения. Улыбка его была на самом деле располагающей, и хотелось бы ему вести себя как обычно, но...

— Вас прислал учитель? — спросил он наугад, едва заметно делая шаг назад.

[Вы только посмотрите на этого щенка. Аж шерсть дыбом...] Голос в голове издал мерзкий хихикающий звук. Вот только тебя здесь не хватало!

Уголки губ Гето дрогнули, тронутые призрачной ностальгией. Появившись рядом с Юдзи, он сам приоткрыл завесу над своими замыслами, сыграл в открытую. Эти игры в кошки-мышки с Сатору Годжо давно оскомину набили, словно соль на кровоточащей ране. Если бы у "сильнейшего" было хоть малейшее желание оборвать его существование, одиннадцать лет назад от него не осталось бы даже праха. Но в этих бесконечных погонях ощущалась гнетущая неясность, словно тот подсознательно удерживал его от окончательного падения в кромешную тьму. И в этой сдержанности, в этом странном милосердии, Гето читал не просто слабость или беспечность, так свойственную Сатору, а скорее мучительное эхо былой дружбы, застрявшее острым осколком в глотке, не дающее вздохнуть полной грудью. Такая же чертова кость, как и у него самого. Их проклятая энергия – неповторимый отпечаток пальца, они узнают ее везде, даже в самой слабой, едва уловимой вибрации. Как сейчас, здесь, в этот самый миг, Сугуру ощущал этот фантом, призрачное эхо силы Годжо, словно окутывающее аурой этого мальчишку. Не оставалось сомнений, кто тренировал его и вытащил из петли.

Что ж, теперь ты тоже будешь знать, что я тоже вступил в игру. И все же, разве это не чудовищный эгоизм – обвинять меня в гибели невинных, когда сам спасаешь того, чьи руки могут захлестнуть мир потоками крови? Неужели жизнь одного парня для тебя дороже тысяч? Или ты настолько ослеплен своим величием, что пелена гордыни застилает тебе глаза, и ты не видишь ужасных последствий своего поступка?

Гето едва заметно склонил голову, впиваясь в Юдзи испытывающим взглядом. Собранный, настороженный, и, вполне возможно, куда более проницательный, чем казалось на первый взгляд. Ведь, в конечном счете, он без видимых усилий расправился с двумя его проклятиями, пусть даже и слабыми. Для первогодки, совсем недавно жившего обычной жизнью, – это был впечатляющий рывок. Молодые маги ломались и от меньшего, их души надламывались, не выдерживая груза новообретенной силы и ужаса изнанки, их казалось бы, беспечной и приглаженной обыденности. "Интересно, как долго он продержится," – промелькнуло в голове Гето. Он повидал немало таких, с горящими глазами и твердой верой в справедливость.  Он сам был одним из них. Жизнь, однако, быстро остужает пыл. Вопрос лишь в том, что станет последней каплей: бесконечные сражения, лицемерные старшие или осознание своей роли простой тюрьмы для его собственного проклятия? Что бы ни задумал Годжо, высвобождение Сукуны – лишь вопрос времени, неизбежность, нависшая над ними, как дамоклов меч.

Сугуру тихо вздохнул, словно отгоняя назойливую мошку, надеясь, что юноша не заметил его мимолетной задумчивости, и подался вперед, ступая мягко и плавно, словно дикий зверь. Он не торопился раскрывать свои намерения. Пытливый ум юного мага был ему на руку, а Гето нужно было лишь немного времени, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу.

— Учитель?.. Скорее… призрак старого товарища, — прозвучало совсем рядом, и парень ощутил его присутствие почти кожей. Запястья расслаблены, уголки губ приподняты в той же теплой, располагающей улыбке. — Сатору точно не стал бы меня присылать. Но ему стоит получше следить за своими учениками. У тебя, знаешь ли, лицо довольно приметное.
Взгляд мастера проклятий задержался на отметинах на лице Юджи, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство. Итадори кажется начал понимать, его проклятая энергия обретала ясные очертания. Готовность к битве прорезалась сквозь смятение.

Хорошо.

— Меня зовут Сугуру Гето.

Знает ли он что-то о нем?  Нет, вряд ли. Его имя выжжено каленым клеймом с памяти академии. Искоренено с корнем, словно ядовитый сорняк, грозящий отравить цветущий сад. Вырвали, вырезали с мясом, словно раковую опухоль – по его собственной воле. Лишь несколько строк, погребенных под пылью забвения в архивном деле, словно эпитафия на надгробной плите: "Сугуру Гето. Смертная казнь. Приказываю привести приговор в исполнение". И всё же… им придётся его вспомнить. Снова. Для этого он здесь.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда. Скорее, мне нужна твоя помощь,— прозвучал голос Гето, обволакивающий теплотой лживой надеждой.
Волнение Итадори проступало  болезненным румянцем на коже. Он ещё не научился прятать эту хрупкую уязвимость, выдававшую его с головой. Но он не сломлен, и не разбит. Это хорошо. Значит, есть на что опереться, есть за что зацепиться в этой игре.

— Ты ведь наверняка жаждешь избавить мир от проклятий?

Где-то в глубине кармана Итадори зазвенел телефон. Его уже разыскивали, и каждая секунда утекала сквозь пальцы.  Появление Нанами могло стать серьезной проблемой, что уже говорить о Годжо. Несмотря на юный возраст и неопытность мага, инстинкты парня оказались обострены до предела — он заметил едва уловимое движение ладоней и инстинктивно выставил руку в отчаянной попытке защититься. Но увы… защиты оказалось недостаточно.

— Всегда береги спину, парень.

Мягкий, обволакивающий голос Гето утонул в вязкой пустоте. Проклятие-паразит – крошечное, почти незаметное, но достаточно сильное, чтобы одним укусом нейтрализовать нервную систему. Юджи слишком поздно почувствовал этот легкий, почти неощутимый укол в затылок. Словно укус комара, но с куда более зловещими последствиями. Он попытался моргнуть, стряхнуть с себя наваждение, но тело уже не слушалось. Гето усмехнулся. Его довольное лицо, освещенное тусклым светом уличного фонаря, было последним, что Юджи видел отчетливо. Мастер проклятий наблюдал, как юный маг безуспешно пытается сопротивляться оцепенению, как его мышцы отказываются слушаться, как мир вокруг начинает расплываться.

"Не стоит недооценивать силу маленьких проклятий, Итадори," – прозвучал голос Гето, теперь уже словно из-под воды. "Они могут быть смертоноснее самых могущественных духов."

Юджи почувствовал, как тело слабеет, словно нити, удерживающие его, рвутся одна за другой. Земля уходила из-под ног. Он попытался устоять, ухватиться за что-то, но руки скользили по воздуху. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в бездонную темноту, было это довольное, почти торжествующее лицо Гето. Но внезапно чьи-то руки подхватили его, оберегая от неминуемого удара. Сугуру. В его планы не входило калечить Юджи, паралич вскоре отступит – эффект лишь временный. Подобное проклятие не способно убить мага, лишь погрузить его в небытие на какое-то время.

Телефон заглох. Гето бережно опустил обмякшего Итадори, прислонив к холодной стене. Внешне спокойный, Сугуру был напряжен до предела. Каждый нерв трепетал в предчувствии опасности. Готовность сорваться с места и защищаться сквозила в каждом его движении, хотя он и понимал, что даже этого может оказаться недостаточно, чтобы обмануть смерть. Он  замер на колене рядом с Итадори, и та же неизменная улыбка застыла на его губах.

[Вот ты и попался, щенок.] Голос в голове смеется до ужаса ехидно, так, будто стремится одним этим звуком выбить землю из-под ног. Юджи не знает, почему вдруг его «сосед» так активизировался, но мысль об этом лишь поднимает волну первобытного ужаса, которую он старается затолкать глубже. Точно также, как он старается игнорировать этот дурацкий надоедливый смех.

«Сатору точно не стал бы меня присылать» — набатом ударилось совсем рядом, буквально в десяти сантиметрах. И до Юджи наконец дошло, что имел в виду Сукуна. Как бы он не был хорош со своим умением понимать все с полуслова и чувствовать изменения вокруг кожей, эти двое были совсем на другом уровне. И оба буквально насмехались над ним, когда он запаздывал со всей своей нечеловечески хорошей реакцией. Если бы не все эти тревожные слова (они тоже доходили слегка с опозданием, врываясь в голову, будто на самом деле названный Сугуру Гето пытался произвести впечатление совсем не на него, а на того, кто находился внутри), он бы давно уже закидал незнакомца вопросами. «Откуда у вас такая скорость?» «А я смогу стать таким же?» «Расскажите больше про сенсея!» Если бы этот человек пришел из техникума, Юджи и его превратил бы за пару минут в очередного личного наставника. Но человек этот источал опасность, словно ядовито-сладкий запах, и с каждым новым словом Юджи чуял все больше зловония в его фальшивой (теперь он понимал, что хорошего от нее ждать не стоит) улыбке и убаюкивающем тоне. И все же ловушка уже начала схлопываться, а он даже не успел заметить как расставили силки.

[Ты мог бы заметить все куда раньше, если бы перестал верить каждому встречному] — веселится проклятие на подкорке, мешая сосредоточиться на том, что происходит здесь, в реальности. Настроение у Сукуны необычно приподнятое — Юджи будто слышит его довольную ухмылку в каждом слове. [Жаждешь избавить мир от проклятий? У такого ничтожества все равно нет шансов,] — передразнивает он. Слова — и свои и чужие — утекают сквозь пальцы, и Юджи теряется, не находит что ответить. Они оба играют в какую-то явно известную игру, и только Юджи совсем не в курсе правил. И совершенно не понимает, это игра для одного или все же для двоих? Нужно бежать. Учитель должен знать — мелькает в голове, но секундой позже его догоняет то, что может быть ответом на все его вопросы. «Береги спину, парень».

Юджи поднял руку, чтобы избавиться от ощущения зудящего укола на шее, но уже поздно понял, что рука не послушалась его приказа. В след за сознанием воля медленно утекала в темноту.

[А ты и правда ничего не заметил, верно? Посмешище.] Юджи мерещится, что Сукуна улыбается ему со своего трона, и в этой улыбке Юджи чудится, всего на долю секунды, забота. В этом он видит даже больше ужасающего, чем во всем, что происходило за последние месяцы. А потом он окончательно теряет сознание.

Сукуне потребовалось некоторое время, чтобы перехватить контроль. Словно подрезать несколько нитей у замершей марионетки и подвязать их к другой крестовине. Процесс кропотливый и бережный, а Сукуна, честно говоря, никогда не отличался особым терпением для такого. Проще, куда менее затратно наблюдать из тени. Сейчас, внутри этого неуютного кокона неподвластного тела, ему не было нужды лезть на рожон. Недостаточно информации, силы, понимания. Но он уже научился пользоваться моментами смертельной опасности для сосуда, как тогда, в убаюкивающем пространстве грязного подвала, под завывания мелкого проклятия, которое чуть не убило их с потомком клана Зенин. Словно инстинкт самосохранения, который можно заставить работать на себя. Ухватиться за едкий, удушающий запах смерти, за ощущение опасности, застрявшее на кончиках пальцев перед тем, как сосуд отключился, за резкий раздражающий звук. Не всякий момент можно было бы назвать подходящим, но проклятая энергия, вьющаяся вокруг того в буддистском костюме, буквально вытолкнула его на поверхность, вытянула за собой, и Сукуна с удовольствием позволил себе выплыть следом. Всего лишь повезло? Сукуна не верит в совпадения, и только это одно уже помогло ему дожить до сегодняшнего дня. Ну как дожить... Впрочем, не время и не место для глубоких экзистенциальных вопросов, для этого у него и так хватает возможностей.

Злая улыбка появилась на лице сосуда еще до того, как Сукуна очнулся — Король проклятий благосклонно дал вынужденному собеседнику еще пару секунд на подготовку. Поклон головы, который он увидел, когда открыл глаза, слегка поумерил возможную вспыльчивость, хоть и чувствовался недостаточным и вызвал легкое раздражение. Тонкое напряжение, едва выступившее в теле, тут же утонуло в невозмутимой расслабленности. Даже если маг напротив и имел какие-то шансы, у Сукуны не было ни единого повода для волнения. Беспокоиться о червях под ногами не было никакого смысла.

— А ты очень старался, верно? — Легкий наклон головы, почти игривый, но обманываться его веселостью не стоит: холодный, почти ледяной взгляд едко контрастировал с показной благосклонностью. — Интересно...

Мужчина продолжал улыбаться, словно перед ним был умалишенный с лезвием в руке. Эту улыбку напротив следовало стереть с чужого лица сразу же. В отличие от Юджи, Сукуна не видел в ней ни капли «распологающего». Возможно, разница была в том, что для Сукуны таковым можно было назвать исключительно подобострастное. И все же, маг проделал неплохую работу, чтобы встретиться с ним. В том, что весь этот спектакль был затеян исключительно ради него, сомневаться не приходилось. Щенок может развлекаться своими догадками сколько угодно, но мотивы здесь очевидны. А Сукуна... Ему было достаточно интересно, чтобы не отправить этого недомонаха к праотцам еще до начала разговора. Просто за недостаточно низкий поклон.

— У тебя минута, чтобы заинтересовать меня.

Ему нет нужды отсчитывать секунды, указанная минута закончится тогда, когда сам Сукуна решит ее закончить. В знак хрупкого, но все же интереса, он остался сидеть на земле, разве что расположившись по-удобнее. Конечно, любое его движение легко расценить как выпад дикого зверя, и раз уж он действительно решил проявить какую-никакую, но благосклонность, то он проявит ее до конца. Впрочем, они оба прекрасно знают, что Сукуне достаточно просто едва пошевелить пальцем — и веселье будет уже совсем другого толка.