Собственно, день наш начался с того, что он... не закончился. Представьте картину маслом: лежим мы с Адамом, вяжем себе шарфики под "Белого воротничка" (ребят, охуенный сериал, прям о х у е н н ы й, всем советую), смотрим на часы и такие. мм, на пару через два часа. мм, ну мы же не будем ложиться, правильно? правильно, вяжем дальше.

В общем, довязали до времени "полтора часа до выхода", пошли собираться, и дальше необходимые полчаса из кофе, сигарет, "бля, не отрубиться бы" и "ты конспекты взял?"

Кстати, котики-администраторы, еще раз спасибо за кружечки, они охуенные, мы с них радуемся как маленькие дети. И я то и дело пизжу у Адама его кружечку, ибо ну она же тоже классненькая, ну чо ты как жмот, ну. Жаль только, что чуть надписи подстерлись таки. Так что ждем в гости подписывать заново кружечки.
А еще буквально за день до этого у нас побывал человек, который ест не еду с острым перцем, а острый перец с едой. И он приготовил пельмени. И Адам эти пельмени потом еще дня два пытался жевать, чтоб не выбрасывать. Я на такую суицидальную миссию не решился. Но пельмешки сфоткал. Здесь не так хорошо видно, но они КРАСНЫЕ.

Далее фотоотчет немного прерывается, ибо:
1. мы, не смотря на то, что не ложились и начали собираться за полтора часа, внезапно поняли, что опаздываем на пару. Внезапно, да. В общем, я закинул фотик и сигареты в рюкзак, и мы ебанутыми сонными антилопами помчались в вуз.
2. на пару мы таки опоздали, а доставать фотик на паре - хуевая идея. Потом я переменил это мнение, но изначально у меня была стратегия и я ее придерживался
3. у нас было две пары у скучнеееееееейшего препода. Я проспал 99 процентов из них.
а потом начался перерыв. и понеслась.
когда мы ехали на эскалаторе, чтобы выйти из метро, я сообщил Адаму, что вечером после пар мы пойдем гулять, чтобы мы смогли сделать клевые фотки. В том числе в мутном зеркале, ибо я настолько ебанутый, что селфи делаю только с фотиком, закрывающим пол лица, и только в мутном зеркале. воот. В общем, далеко идти не пришлось, я нашел грязно-мутное зеркало в туалете перед аудиторией наших художников.
Дарен и эстетика. Занятие первое и последнее. Грязные зеркала для селфи как смысл жизни.

А, ну и как без фоточки нашего альма-матер. Среди старичков зовется конюшней. Слава богу, нас конями еще назвать не додумались. Наша кафедра в самом конце этой прелестной постройки, слева. Я хотел сделать фоточку таблички, но мне стало лень, сорян.

Собственно, дальше снова курить.
Наша прелестная одногруппница, с которой мы обсуждали шмуцтитулы, решила свое лицо скрыть. И правильно, мало ли куда я эти фотки солью.

Кстати, про шмуцтитулы. Мы решили, что нам необходима футболка с надписью "I  SHMUTZTITUL". Важная информация. И, безусловно, полезная. Живите теперь с ней.
И будьте, как пафосный Адам с сигаретой.

Любой поход в универ сопровождается посещением этого места. Потому что там ОХУЕННО. Прям супер. Лучший кофе в городе. Лучший бариста на всю Россию. Побывать в Москве и не побывать там - деньги на ветер. Если вы еще не поняли, ТАМ ОХУЕННО.
Встречайте, самое невзрачное на первый взгляд и самое уютноочаровательнопрекрасноатмосферное на все остальные заведение - Пинки'с кофе.

И его замечательный бариста, который всегда делает наш день - Дмитрий. (В этот момент должна из-за угла появиться моя подруга, которая будет орать "он вам все равно не даст!". А нам похуй, ибо он все равно охуенный.)

Дмитрий поддерживает любой кипиш, кроме голодовки. И любит эксперементаторов. Поэтому у него огромный запас сиропов. И нас он встречает фразой "ну, и что вы придумали на этот раз?", потому что мы ебанутые и любим смешивать несмешиваемое. И у нас неплохо получается.

А это Пинки, в честь которой назвали данное место, и которую теперь рисуют все, кто хоть раз побывал у Дмитрия. Адам вон нарисовал. А Дарен - нет, потому что Дарен ленивый уебок.

А теперь минутка упоротости (как будто до этого все было нормально и адекватно, да.)
Это Адам, и Адам стоит в очереди за кофе. Адам хочет спать и ненавидит людей.

И это тоже Адам, но теперь Адаму дали в руки кофе. И даже заплатили за кофе. Адам стал чуть добрее, и мир вокруг уже не так плох.

К сожалению, перерыв у нас в начале семестра сократили на десять минут, поэтому пришлось в темпе вальса бежать на пару. И МЫ ДАЖЕ НЕ ОПОЗДАЛИ, что редкость, на самом деле.
Даже успели разложить вещи, красиво поставить стаканчики с кофе, и сделать фоточку. Ибо нупочемубыинет.

Если вам интересно, что же такого пишет Дарен на парах, то не думайте, что это конспекты. Потому что Дарен ебашит нового персонажа на парах, да. И делает все, чтобы не слушать препода. Вот.

А Адам читает:

Кстати, на заднем плане наша одногруппница, которая уже здесь мелькала. Если вам очень скучно, можете попробовать рассмотреть ее лицо. Но зачем оно вам?
После пары мы решили все-таки пройтись домой пешком. Видимо, мы недостаточно хотели спать. На улице уже стемнело, поэтому фоточки так себе, но я все равно их выставлю. Наслаждайтесь.




Мне было очень лень их описывать, но они вроде прикольные, так что..
Путь наш лежал через ворота моей школы. И я такой: хей, давай остановимся, и ты меня сфоткаешь, тип "мамааймэкриминал". Мы закурили, Адам сфоткал, Адам ругнулся то ли на мой фотик, то ли на свои кривые руки, мы докурили, попиздовали дальше.


Пришли мы домой замерзшие, уставшие, но довольные. И дальше наш вечер состоял из большого количества пиздежа, сигарет и чая.

Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои покойнички.
Впереди весенняя чистка, на которой вам предстоит как следует повеселиться, потому что за дело взялись Пляски смерти. Вы их еще не знаете, но поверьте, в ближайшее время только о них вы и будете говорить. Они провозгласили своей целью устроить для вас незабываемую тусовку. Вот в этом самом доме.
До времени Х остался какой-то десяток часов.

Лилит ходит по этажам большого дома, хозяева которого решили свалить в какое-то более защищенное место. Дом ей сразу понравился: он вмещает дохуя и больше народа, там есть все необходимое оборудование и как минимум три барные стойки. Осталось все организовать. Лилит внимательно следит за всеми участниками Плясок. Сказать, что она достаточно доверяет людям, с которыми ей предстоит убить всех посетителей их вечеринки, сложно. Ей хочется держать все под контролем. Всех, если быть точнее. Даже Доктор Морт не вызывает большого доверия, хоть опыта у него и больше чем у них всех вместе взятых. Наверно, именно поэтому он кажется ей наиболее опасным из всей компании. А еще ее смущает Суккуб, которая сейчас общается с Мортом, помогая ему выбрать нужный образ.
Лилит подходит к барной стойке - той, что на первом этаже - и наливает себе стопку абсента.
Она никогда никого не убивала до этого дня.
Но чем этот день хуже других, собственно? Когда-то же надо начинать. Лилит выпивает стопку залпом и отправляется дальше исследовать разнообразные уголки дома и следить, чем занимаются "товарищи". Вон лапушка Крысолов ебется с музыкой, но, кажется, ему это только в радость. Пусть развлекается. Чем бы дитя не тешилось, собственно. На Мышь и Сказочника Лилит внимания старается не обращать. Слишком уж мутные ребятки. Но полезные, кажется. Во всяком случае, Сказочник обещал замутить нихуевый такой видос. За что ему, в общем-то, и спасибо.
Оставалось подготовиться самой. На втором этаже ее ждал костюм с маской, который они подготовили вместе с Суккубом еще недели за две до этого. Уж что-что, а подготовка костюма - это дело важное.

Я никогда не узнаю, кем были (и, если им повезёт на этой чистке, останутся) владельцы этого дома, но мне они симпатичны. И потому, что на каждой стене не развешаны слащаво-брехливые фотоколлажи, демонстрирующие псевдосчастливые лица семейства. И потому, что каминная полка и шкафы не ломятся от обилия безвкусных фарфоровых хуёвин. А ещё мне понравилась их коллекция раритетного винила.
Но больше всего я хочу сказать этим ребятам «спасибо» за охуительную музыкальную аппаратуру и прекрасную акустику во всём доме.
Всегда хотел попробовать себя в роли диджея, да руки как-то не доходили; сегодня эта мечта наконец осуществится. Последние пару часов я провёл за перетряхиванием хозяйского винилового собрания и, кажется, нашёл идеальное для этого вечера сочетание.
Поздний David Bowie, несколько композиций Рахманинова (спасибо доктору Морту за любовь к русской музыке) и Rainbow для финала. Думаю, я имею полное право гордиться проделанной работой.
Сейчас я уже почти не чувствую той неловкости, которую ощущал, когда доктор Морт взял на себя все расходы, связанные с моим участием в чистке — я оказался вполне полезным участником Mortis saltatio. Хотя, стоит признаться, доктор не особо оставил мне тогда право выбора — слишком уж часто он упоминал о том, что Мышка поедет с нами.

Самый деятельный человек перед спектаклем - не актер, не деятель подполья, не человек, разбирающийся с грудой пластинок и музыкальной аппаратурой, не сценарист, не режиссер всего действа. Самый деятельный человек - костюмер. Марго чувствовала себя исключительной среди всего этого балагана, хоть и самой неподготовленной. На ней была длинная растянутая футболка и узкие джинсы, длинные волосы затянуты в взъерошенный пучок. Но это было не важно на данный момент, потому что она посвятила себя сотворению образов остальных членов команды. Собой она успеет заняться в самый последний момент.
- Доктор Морт, ну сколько можно спорить, я ваш образ составила еще две недели назад, и вам все понравилось! Осталось только подобрать маску.
Она внимательно рассматривала уложенные волосы преподавателя, иногда отвлекаясь только на его снисходительную улыбку. Он был красив, и с ним было приятно работать. Если бы он только не перечил. Они потратили больше недели на споры по поводу его костюма. И чем ему только не нравились шипы на пиджаке!? Ну неужели нельзя понять, что это ярко и привлекает внимание. Нет, строгую классику ему подавай. Две недели баталий и они все-таки сошлись на нужном образе. Достаточно узкие темные джинсы, черный пиджак с кожаными вставками и белая рубашка с тонким галстуком (пришлось так уж и быть пойти на компромисс). Ей до сих пор не давало покоя, что Морт отказывается показывать миру свои шикарные татуировки. Она сама о них узнала достаточно случайно. Но преподаватель оставался непреклонен. Его право, конечно. Благо, он хотя бы согласился на предлагаемую ей маску чумного доктора. Хоть в чем-то они сошлись.
Потрудиться так же пришлось с костюмом Лилит. Остальные были более податливы. Так что это ей было уже не так интересно. Стоило заняться и собой. Хоть Пляски и договорились, что у каждого будут маски, Суккубу свое прекрасное лицо скрывать категорически не хотелось. Поднявшись на второй этаж, где она организовала нечто вроде гримерки, Марго столкнулась с уже наряженной Лилит и улыбнулась ей - натянуто и ехидно, с толикой гордости. Ведь это была всецело ее работа.
- До чистки времени почти нихуя, поспеши. Скоро подойдут гости.
Суккуб не любила спешить. Но научилась за годы творчества костюм свой составлять быстро и четко. Облегающие брюки, высокий топ и длинный фрак насыщенного алого цвета. Вместо маски - красно-черный грим, скрывающий черты лица, но не закрывающий природную красоту. Лилит будет ругаться. Но ей все равно. Суккуб улыбнулась зеркалу своей неповторимой обворожительной улыбкой.

Звучит оповещение о начале чистки. Пляски уже готовы, дом украшен и обустроен. Как только звучит последний сигнал, Крысолов включает музыку.
Вся округа уже знает, что в доме, который был оставлен хозяевами на время чистки, будет что-то невероятное. Там собираются устроить вакханалию люди, о которых никто пока ничего не знает.
Но сегодня все запомнят, как их называют.

Я спускаюсь к машине, чтобы проверить наши оружейные запасы. Сейчас у меня есть повод для самодовольства: каждому из Mortis saltatio я смог подобрать комплект оружия; набор кнутов с шипами для Суккуба (вот же пафосная сучка!), пара мачете и серп — для Лилит. Лапушка выбрал классику — АК-47, а Мышка — несколько изящных ножей. Немного грустно от столь скромных запросов, но я заботливо припас кое-что на случай, если детишки войдут во вкус.
Детишки — забавное выражение, особенно если брать в расчёт мою неприязнь ко всему, что не достигло сознательного возраста. Но сейчас это слово звучит в моей голове совсем по-иному — растянутые гласные и протяжно-шипящее «ш» скрывают одновременно и насмешку, и ноту некоторой гордости. И гордость эта оправданна, ведь Mortis — это моё детище, подающее большие надежды и непредсказуемое.
У меня нет особого отношения к тому или иному виду оружия, поэтому я предпочитаю иметь варианты на любой случай: АК — если хочется просто, быстро и эффективно, клинки всех мастей — чтобы слышать хруст и видеть медленно потухающие взгляды, револьвер для изящества, бита для ярости, рояльные струны для экспериментов… Мне явно нужно найти легкодоступное место в доме для всего этого.
Я чувствую скептицизм по отношению ко мне — какого чёрта я забыл в их игре? Приятно осознавать себя серым кардиналом — даже Лилит не осознаёт, что всё происходящее здесь идёт по написанному мной сценарию. Немного оскорбляет то, насколько они меня недооценивают, но, пожалуй, это и к лучшему — так они точно не заметят ниточек, за которые я дёргаю.
Суккуб приносит маску. Несмотря на безвкусность в некоторых вопросах (шипы? Дорогуша, ты это серьёзно?), стоит признать её мастерство в костюмерных вопросах. До начала осталось меньше часа, и я готов к представлению.
Содержимое всех трёх баров меня радует — хозяйских запасов в совокупности с нашими будет достаточно, чтобы напоить до беспамятства не одну сотню человек, и это без учёта ассортимента нелегальных препаратов. Жаль, что сегодня мне не испробовать всего — нужно оставаться максимально трезвым, чтобы контролировать ситуацию. Но, быть может, так будет даже веселее.
Я пропускаю пару стопок текилы на первом этаже, наблюдая за детишками: Лапушка заканчивает настройку аппаратуры, Сказочник снимает на камеру, как Мышка дорисовывает последнюю из многочисленных надписей «Mortis saltatio: GHHF» на стене, Лилит бегает по комнатам, проверяя всех и вся. Не видно лишь Суккуба — кажется, она заканчивает прихорашиваться где-то наверху.
Сирена взвывает и затихает. Затем звенящую тишину разрывают басы.
Завтра каждый будет знать наше имя.

В доме было тихо. Так тихо бывает на море перед штормом, а в лесу перед бурей. Жизнь продолжается: кричат чайки, перекликаются птицы, но все замерло в ожидании действа. Участники Мортис болтали и переругивались, готовясь к празднику, но нервно и будто приглушенно. Все они ждали начала.
Парой часов ранее, как только Мортис вломились в пустующий дом, Питер деловито занялся осмотром и документированием на видео рабочих помещений. Начал он с крохотной уборной, где с крышки стульчака употребил полграмма кокаина в обе ноздри. Умывшись и улыбнувшись своим остекленевшим глазам в зеркале, Питер включил камеру и вышел на охоту. Экскурсия пошла веселее. Ничем не примечательные пара спален на втором этаже, большая ванная комната и детская внимания не привлекали. Обыкновенный американский второй этаж в обыкновенном американском доме обыкновенной американской семьи. Пастельные тона, блестящая плитка, деревянные панели и завитушки на обоях. Никаких тебе золотых толчков или красных комнат с бдсм-игрушками. В одной и спален женщины устроили гардеробную. Услышав бабское щебетанье, Питер толкнул дверь и ввалился в комнату, держа камеру на вытянутой руке. Он ожидал увидеть Лили и Марго в одних лишь перистых боа. Ну или кокаин ожидал, а Питер повиновался.
- Девочки! Сколько стоит час с вами обеими?
Отхлестав Питера нецензурной бранью, женщины выгнали его в коридор. Питер пожал плечами и пошел дальше. На нет, как говорится, и суда нет. Он спустился по лестнице, комментируя происходящее:
- Только что я подвергся жестокому нападению со стороны женских особей группировки Мортис. Они опасны, скажу я вам. Острые ногти, острые языки и припрятанные оружие в чулках. Больше я туда не сунусь, о нет, нет, не просите. О! А вот и наш вождь!
В кадр попал Адам Мортимер. Питер кубарем скатился вниз, лишь бы успеть запечатлеть старшего коллегу, и поволочился за ним.
- Предводитель! Вы только посмотрите, какой франт. Доктор, вы в курсе, что вам нужно сниматься в кино? Ну-ка взмахните головой так, чтоб челка колыхнулась.
Питер обошел Адама кругом, чтобы запечатлеть молодящегося денди в узких черных брюках, пиджачке и белой рубашке, когда в объективе вдруг возникла Джудит. Она надула губки и объявила:
- Ты меня бросил!
- Нет, что ты, мышка. Мне нужно было принять лекарство. – Питер расплылся в улыбке и шлепнул Джудит пониже спины. – Пойдем, у меня для тебя подарок.
Он подхватил сестру под локоток и отвел в прихожую, где чуть раньше скинул свою спортивную сумку с вещами. Костюм для Джуд он выбирал сам, получив указания от повелительницы костюмов и четко следуя им в страхе навлечь на себя ее немилость. Питер выудил из сумки ярко-розовую коробку, перевязанную белой лентой, и протянул ее Джудит.
- Ты должна надеть это после того, как услышишь сирену. Твоему ухажеру понравится.
Злобная ухмылка растянула губы Питера. Он уже представлял отвисшую челюсть Уилла и то, как он будет прятать свой набухший член. Питер обещал сестре сюрприз, и это было его частью. Он рассказал ей только о крутой вечеринке в Тэне, не вдаваясь в подробности, в том числе и том, что в планах Мортис свой сценарий локальной чистки. Весть о предстоящем трэше и угаре в одном из домов Тэна во время весенней чистки активно муссировалась участниками Мортис. Они рекламились в сети, расклеивали листовки и пускали самые нелепые и захватывающие слухи о будущей вечеринке. «Можно все!», - кричали они. «Все, о чем ты боялся даже подумать, но тайно желал, сбудется 26-го марта 2025 года!». Отчаянные головы как мелкая рыбка клюнули сразу, и массовка была обеспечена. Крупная рыба же приплывет сама следом за мальками.
Создание Мортис как художественной составляющей со своим взглядом, даже идеологией, и участие группировки в чистке от и до эксперимент Мортимера при поддержке заводилы Лили, а участие Джудит в Мортис – стало экспериментом Питера. Каждый преследует свои цели, не так ли?
- А пока что у меня есть для тебя задание. Ты же взяла краски? Как насчет украсить это унылое местечко? Ты теперь часть Мортис, мышка, и мы должны каждому гостю рассказать, кто мы такие и зачем сюда пришли. У тебя есть стены, пол и потолок. Идея понятна? – Питер погладил сестру по голове. – Хорошая девочка.
Они прошли в гостиную, где задрот Уилли возился с пластинками и музыкальной системой. Уилл кинул жалкий взгляд на Джудит. Не обращая на него внимания, Джуд распаковала свои художественные принадлежности и начала рисовать. Питер вел себя как чайка. Очень умная человекоподобная чайка с видеокамерой, которая вместо «чего б пожрать» ищет «чего б поснимать». Он во всех ракурсах поизгалялся над сестрой и ее художествами, уже побегал за остальными участниками, рассмотрел жилище и, в конце концов, пристал к страдающему от неразделенной любви ди-джею. Питер фыркнул и направил камеру на Уилла.
- Эй, Уилл-красавчик, я советую тебе во все глаза смотреть на мою сестру, когда начнется чистка. Такого ты еще не видел. – Он подмигнул Уиллу и расхохотался.
От вида растерянного лица и этих дрожащих губешек хохотал Питер так, что завалился на диван через его спинку, задрав ноги. Камера серебряной пулей выскочила у него из рук и закатилась под диван. Встав на карачки, Питер нарочно покачивал задом под музыку. Маленькая цифровая камера с ладонь успела обрасти клубком пыли и задорно подмигивала красным глазом Питеру.
- Иди-ка сюда, малышка, - кряхтел он, шаря рукой в узкой щели.
Когда кончики его пальцев коснулись металлического корпуса камеры, над городом взвыла пожарная сирена, объявляя начало чистки. Питер догадался, что это не фальстарт и не ошибка. Все как и объяснял Адам. Питер выпрямился, стряхнул пыль.
- Беги, мышка, переодевайся, - подмигнул он сестре, а сам вернулся к сумке.
Никакого показушного костюма он не планировал. Свободные, плотные синие джинсы в стиле 80-х и старая растянутая футболка красного цвета. Питер закатал рукава до плеч, а на руки натянул медицинские перчатки. Последний штрих – маска. Пластиковый паяц: отвратительная красная улыбка и синенькие слезы из дыр для глаз. Он надел маску, шлепнув резинкой по затылку. Последним Питер проверил камеру. Батарея заряжена, памяти хватит на год съемки. А полтора грамма кокаина в заднем кармане джинсов еще часов на двенадцать веселья.
Первый этаж своей обыкновенностью ничем не отличался от второго. Уютные кухня, столовая, гостиная с камином, рабочий кабинет хозяина с приличествующей тому библиотекой и совмещенная с санузлом ванная комната еще часик назад были скучными и унылыми, но красочное волшебство Джудит преобразило их. Оставалось дождаться темноты, чтобы засияли все флуоресцентные рисунки. Ради воплощения таланта сестры Питер загодя позаботился о достаточном количестве портативных неоновых ламп, расставляя их по ходу обследования дома.
Заметив, стянутый узким галстуком, белый воротничок Адама Мортимера Питер пробежался к нему на кухню через гостиную и заныл:
- Дядя Морти, дядя Морти, а если никто не придет на нашу вечеринку, вы разрешите мне поплакать на вашем плече?

- Нет у меня никакого ухажера, - буркнула Джуди, но коробку с подарком все-таки приняла – не в ее власти (да и что там, - желании) было отказывать брату.
Что происходит вокруг, она понимала с нарастающей ясностью. Порядки Тэна – не секрет, и они манили ее с самого детства как некий недоступный ее ручонкам объект эксперимента: желанный и далекий. Поражающие своей откровенностью кадры с места чистки, рассказы выживших и участвующих, новостные сводки… даркнет открывал возможность юному уму восхититься широтой человеческой натуры в стремлении причинить кому-то боль, расплачиваясь за былые обиды, но так и оставлял чудесные картинки всего-то пикселями на экране. Чем-то, что с ней, Джуди, никогда не случится.
И вот она здесь. Плетется вслед за братом с таким чувством, будто ей десять лет, а он увез ее от школьных усмешек в Диснейленд, - такая потерянная и до конца не верящая, что совсем скоро погрузится в сказку. Мимо мелькали знакомые лица, которые неизбежно скопировала память еще в стенах университета, кто-то даже пытался с ней заговорить. От неловкого молчания спасал все тот же Питер – он был не только мозгом их контрастного тандема, но и голосом, волей; он безошибочно угадывал то, чего не считала нужным произносить вслух Мышка, и направлял ее неласковой рукой.
Рисуй здесь. Пойди туда. Джуди радостно кивала и исполняла любое поручение. Главным было задание расписать дом метками группировки, оставить теги – их общие, коллективные подписи, по которым со временем люди начнут узнавать неповторимый почерк Мортис. Ну, по крайней мере, Мышке так очень хотелось. Именно поэтому, а в первую очередь желая угодить брату, она подошла к рисованию со всей ответственностью. Краски, кисти, распылители и собственные пальцы – в ход шло все и даже больше.
На стене, противоположной входу, Джуди от пола до самого потолка изобразила багрово-красный лепесток пламени, сложенный из слов Mortis Saltatio – каждая их буква вытягивалась и извивалась, как изящный, но угрожающий язычок пламени. Темные тени дополняли картину, но это было еще не все. Старший позаботился и о творческой реализации сестренки, заранее вручив ей упаковку флуоресцентной краски – цветной и не видимой без специальных ламп. Оттенками алого Джуди провела тонкие и резкие черточки искр, повторила контур пламени. Когда погаснет основной свет, их вызов вспыхнет настоящим пожаром.
Тогда же, в полутьме и суматохе из мрака дальнего угла гостиной, на гостей посмотрят сами Мортис. Точнее, их невидимые без неоновых ламп силуэты – слишком точные, чтобы не разгадать. Их Мышка изображать не планировала, но в самый момент захотелось оставить этому дому, этим людям что-то личное, от себя. Поэтому, запомнив костюмы каждого в характерных деталях, Джуд воспроизвела их на рисунке. Здесь в центре стояла Лилит, которой ни маска, ни непрорисованные глаза не мешали глядеть на всех свысока – надменно, с достоинством предводительницы. По правую руку от нее совсем иной фигурой возвышался Доктор Морт – строгий, сдержанный, коварный даже за длинным профилем чумного клюва. Слева изящной кошкой пристроилась Суккуб – соблазн в каждой линии ее тела, ее костюма, в повороте головы. Из-за ее спины, боком к зрителям, крутил на пальце виниловую пластинку курчавый Крысолов. В противовес ему, по правой стороне группового портрета, снимал всех на портативную камеру ее Сказочник, - дьявольская улыбка его маски казалась Джуди такой похожей на усмешку хозяина, что рисковала выдать Питера с потрохами.
Не хватало только самой Мышки. Но Мышка всегда в тени.
Остальных следов собственных художеств девушка и запоминать не стала: в самом неожиданном, укромном местечке этого дома, в каждой комнате и за каждой же дверью случайный свидетель мог наткнуться на рисованное упоминание о Мортис – первые слова новой истории, написанной в и на этих стенах.

Когда запела сирена, девушка почти физически ощутила заполнившее пространство напряжение – оно стало густым, как патока, и будто бы даже на считанные мгновения сумело остановить время. Вдох, выдох. Джуди поискала глазами брата и, коротко кивнув его команде, побежала наверх – переодеваться. Неприметную сумку с красками и кистями она без сожалений бросила за диван.
Впопыхах Джуди чуть не сбила с ног кого-то из девушек, но скоро забыла об этом. На кой-то черт заперевшись в первой от лестницы ванной, Мышка подрагивающими от нетерпения пальцами развязала атласную ленточку, раскрыла коробку. Тонкое полотно черного винилового костюма послушно легло в руки. К своему стыду, девочка не сразу поняла, как его надеть и что, собственно, он в таком случае прикроет. Но воля Питера – закон. Он всегда старался сделать так, как будет лучшей ей самой.
Спустя несколько минут, когда уже была сброшена и старая одежда, и кружево белья, а запас матерных выражений исчерпан, Джуди достала из легкого полупрозрачного мешочка завершающий штрих своего наряда – маску с задорно торчащими ушами мультяшной мышки. Смахнув с лица выбившуюся прядь, Гоффман хохотнула и с прельщенной улыбкой спрятала свое лицо за ней. Питер, конечно, угадал и здесь.

Вниз Мышка вернулась уже с припрятанными ножами за пазухой. Доктор постарался, подобрав для нее то самое оружие – одновременно строгие и элегантные лезвия ласкали не только кожу под одеждой, но и взгляд. К слову, ее, как и всегда, изменился – вместе с походкой, жестами, осанкой. Примеряя на себя подсказанные Питером роли, Джуд с годами отточила навык перевоплощений – с масками и без, - но сейчас происходило кое-что другое. Пожалуй, впервые в сознательном возрасте девочка отпускала поводья и отпускала себя-настоящую на волю. Раньше это удавалось лишь по крупицам, да и то лишь благодаря Старшему, сегодня же ее внутренний Зверь готов был проснуться от спячки.
За взвывшими басами послышался посторонний шум – это первые гости нагрянули на праздник. Мышка возбужденно, порывисто выдохнула через рот и поскорее сбежала с лестницы, чтобы очутиться в самом эпицентре событий, в самом вибрирующем центре жесткого музыкального набата. Радостно хохоча, она помахала незнакомцам, подмигнула Уиллу. Потребовалось несколько мгновений, чтобы украдкой отыскать взглядом брата и не подать виду – пуститься танцевать сквозь уверенно собирающуюся толпу. Что делать дальше, она еще не знала. Но помнила – подсказка рядом. Питер рядом.

Он сидит в душной аудитории и ненавидит кривляку преподавателя.
Остался последний глоток кофе. Да и тот уже пол пары назад как остыл.
Он пытается понять хоть слово из тех, что вылетают из чертова рта псевдоактера у доски. Кто вообще дал этому человеку право на преподавание? Если этот придурок опять начнет рассказывать свои дурацкие истории из жизни, пустой стаканчик из-под кофе все-таки полетит в эту омерзительную рожу.
Осталось всего двадцать минут до конца пары, и этот мудак даже не думает начать подводить итоги своего потока бреда. Опять задержит, скотина.
На всю аудиторию раздается Имперский марш.
Он вздрагивает, хватается за телефон, лежащий рядом, и судорожно тыкает в экран, чтобы сбросить вызов.
Он оглядывает аудиторию, виновато улыбается и ловит на себе чужие взгляды и смешки со стороны студентов.
Хорошо бы было, будь Лили тут.

В комнате темно и накурено. На полу - стакан и бутылка виски.
Где-то неподалеку должна стоять кола.
Он сегодня имеет право расслабиться и отдохнуть - предпоследний экзамен сдан более чем удачно и безболезненно. Больше ему не придется иметь дело с этим недоактеришкой. Правда, поделиться этим радостным чувством не с кем. Лили до завтрашнего утра предстоит ебаться с историей моды. Бедняжка. Нет, конечно, сдавать что-либо с бодуна - это весьма увлекательно и занятно, но он полностью поддерживал желание подруги подготовиться получше. Значит, бутылка виски сегодняшним вечером ждала только его одного. Лили будет ждать другая.
В кармане пачка красного Мальборо.
Как-то слишком по классике. Слишком по-американски.
Он зажимает в зубах сигарету и поджигает фильтр. Затягивает воздух глубоко в легкие. Ну серьезно? Не так ведь много выпил, ну что за хуйня-то?
Он выплевывает табак, оставшийся на языке и протирает фильтр пальцами. Все равно будет привкус пластика. Но не терять же столь ценные сигареты? В пачке осталось всего четыре штуки. Блять.
Кажется, начинает вибрировать карман.
Это чудо каким чертом-то случилось? Он прекрасно знает, каким именно чертом. И более того, прекрасно понимает, какому призраку он за это обязан. Этот призрак и ему не дает покоя последние пару недель. Но он не собирается поднимать трубку, даже если небо с ним заговорит и слезно попросит ответить на звонок. Ему предпочтительней послушать Имперский марш в сотый, кажется, раз.

Снова звонит телефон. Он раздраженно смотрит на экран и отклоняет вызов, возвращаясь к прерванному разговору. Лили смотрит немного удивленно и приподнимает свою идеальную бровь в немом вопросе. Он только глупо хмыкает и отмахивается, мол, не важно, не обращай внимания. Они в который раз спорят о том, существуют ли экранизации, которые в разы лучше, чем оригинальный текст. В любой другой ситуации он только порадовался бы звонку, обязательно ответил, даже если бы звонящий бесил его до колек в животе. Разговор бы тогда потом ушел совсем в другое русло, оставив спорящих каждого со своим мнением. И Лили это прекрасно знает. И он это прекрасно знает.
- Дар, это уже третий звонок за последние пару часов. Ты ничего не хочешь мне рассказать?
Он хочет. Нет, не хочет. Потому что зачем рассказывать, что через неделю будет четыре года, как она умерла. Потому что зачем рассказывать, что он боится взять трубку и услышать на другом конце провода голос, который напомнит о том, что ты совершил. Он совершил. [Мы совершили]. Он виновато улыбается подруге. И уводит разговор сквозь комки недоверия куда-то совсем в другую сторону. И ему почти удается. Пока телефон снова не заводит свою трель.
Лили выхватывает из рук телефон. Ее глаза становятся, кажется, раза в два больше. Уж кто-кто, а она прекрасно знает, кто скрывается за безличным "Курт".
- Ты охуел что ли? А ну ответь, немедленно!
Девушка нажимает на кнопку, принимая вызов, и прижимает телефон ему к уху. Он тяжело вздыхает.
- Да, пап?

Оставалось две недели, между тем.
Над головой сгущались тучи, тьма поглощала еще сильнее; без права свернуть с этого пути, вынужден просыпаться ночью, за секунду до пробуждения ощущая теплое духание жены рядом. Но та часть кровати не тронута, холодна и пуста уже много месяцев.
Курт горевал, смирился и постарался забыть.
Дно бутылки, чужое тепло и купленная нежность; обатная сторона утешения: Кросс не пропускает чистку, каждый раз увеличивая число жертв.
Сигарета за сигаретой;
неумолимо приблежается тот самый день.

Дарен пропадает неизвестно где, как обычно.
Раньше было стабильное смс раз в месяц, что сын жив. Далее - зачем? Курт знает всё, отслеживая по назначенным номерам. К тому же, ему кажется, чем меньше он будет интересоваться сыном, тем дальше будет от умершей жены;
неумолимо разрастается дыра в груди.

Какая ирония, что чистка выпадает именно на эту дату. Курт любит готовиться, расслабленно входить в праздновение смерти; Курту бы оскалиться и вскрыть чью-нибудь грудную клетку. Без лишнего пафоса и не особо красиво; убийство ради самого убийства. Немного высвобождения, а потом глубокий вдох, выдох.
Нет, чувствуешь? Это есть, оно всегда за тобой. Оно в тебе.
Неумолимо распространяется. Нужно убивать еще и еще, искать ту самую жертву, которая как следует утолит голод, заполнит своей кровью раскрыту рану и поддержит жизненную силу. Или искать того, кто сможет в ответ прекратить всё раз и навсегда. Но Курт не из тех, кто сдается так просто.

Ящик с оружием задвигается обратно в оружейную; отгулы с работы и попытки набрать сына. Чертов... их настойчивость сталкивается и не дает проходу. Занят делами, не слышит или умер? То не было оправданием, когда проходит очередной звонок без ответа. Курт будет размеренно дышать, выкуривая сигарету за сигаретой, вскрывая банку пива и набирая номер телефона сына по памяти. Сбрасывает или игнорирует - как не красиво, Дарен.
Как неуважительно,
Дарен.

- Нашел наконец кнопку принятия вызова? - сдержанно звучит, тем временем сжимая пустую банку из-под пива одной рукой.
- Не буду отвлекать тебя от твоих... важных дел, поэтому кратко. Я хочу, чтобы в следующую субботу ты пришел домой. Постарайся не опоздать и не задержаться на чистке; надеюсь, ты понимаешь важность, - протягивая, меняя тон на последнем слове, - это встречи.
Он взглядом изучает огромную картину на стене, где изображена чета Кагасофф. Жена здесь улыбается сдержанно, но так, что глаза передавали столько тепла, способное согреть даже самое холодное сердце. Именно поэтому Курт любил её и был рядом - не мог лишить себя этого чувства уюта.
Как только пламя жизни угасло - Курт вновь начал становиться грубым, колючим и молчаливым. И любил ли? Может, было просто удобно, тепло и хорошо?
Он не хотел искать тепло в чужих глазах; и только Дарен смотрел когда-то на отца также; когда-то, когда его мать была жива.

- Буду тебя ждать, Дарен, - отключается, освобождая сына от сего действия.

Курт уходит на дни в работу. Иногда позволяет себе думать, что Дарен передумает или намеренно забудет. Ради такого и из города уедет, хотя судя отчетам, на чистках он принимает участие и совсем не в тени отсиживается. За сына бывает страшно; отцовский страх - неуправляемое и то, что было в Курте всегда, хотя и ощущалось чем-то чужим.
Живя контрастами Кросс уставал, но ничего поделать не мог.

Ночь на двадцать шестое июля была тревожной, бессонной и в целом отвратительной.
Готовка не была его сильной стороной, но ради отвлечения удалось уйти с головой, повторить прожаренное мясо оленя, как когда-то делала жена. Её любимое сладкое вино, столь ненавистное Курту. Её цветы фиолетового цвета на столе и всё, лишь бы напомнить. Он не делал это для показа, он делал это потому что должен был, потому что хотел, потому что... ради неё. Он чувствовал, что так надо.
Это было горе, которое он отрицал, но которое сочилось через все раны.

Он боится услышать голос отца в трубке. Лили смотрит на него с осуждением, но это не так страшно. Не так страшно, как чувствовать лед, просачивающийся сквозь усталый голос мужчины.
Пожалуйста, не надо.
Не мучай.
Он знает, что отец ненавидит его. Что все эти звонки, донимающие его днем и ночью – дань матери. Что отец не хочет, чтобы сын приезжал домой. Эти звонки – лишь исполнение негласной воли любимой жены. Он не знает только, как у Курта хватает сил на каждый звонок. Он даже догадываться не хочет, как у Курта воли хватает на мысли о том, кто ее убил.
У него сбивается дыхание, когда он слышит сдержанный тон. Ему хочется сорваться, орать в трубку, что есть мочи, вырвать из горла зарождающуюся истерику, и вложить прямо в отцовские уши.
Перестань!
Не делай так, прекрати.
Ты затыкаешь ему рот, заставляешь молчать, пока глухие слова долетают до тебя через динамик мобильного. Он ненавидит тебя за это, но послушно молчит. Тем же вечером он пялится пустыми глазами в экран монитора. Тем же вечером он покупает билеты домой. Если это все еще можно назвать домом.
Через неделю он сходит с трапа в два часа дня и думает о том, что приезжать в отчий дом ему не то, чтобы не хочется - до банальности страшно. Страшно оказаться в одном доме с отцом на время летней чистки. Тут тебе не просто ночь пережить. Это полтора дня наедине с человеком, который винит тебя в том, что лишился самого дорогого. Это полтора дня сдержанного тона и холодных, брошенных случайно фраз.
В цветочном магазине он просит доставить в дом отца все ирисы, имеющиеся в наличии. Просто мама их любила. Для себя берет небольшой букет. Цветы темно-фиолетовые, почти черные с ярко-желтым пятном в середине.
На могиле матери пустынно. Тут редко появляется хоть кто-то, кроме него. Он смотрит на каменную плиту. Внутри все переворачивается, когда взгляд утыкается в легкий и летящий шрифт, выписывающий ее имя. Сердце едко выстукивает ритм потери. Лучшей жене и лучшей матери. Он хотел бы написать на этой плите что-то другое, но отец настаивал. Кажется, он всегда уступал Курту в вопросах, которые касались матери. Он никогда не пытался внести свои пожелания по поводу того, как...
Впрочем, слишком сложно об этом говорить. И как-то уж так вышло, что по итогу он не имел права хоть что-то говорить. В конце концов, это ведь он во всем виноват.
Тем не менее, сегодня он украсит дом отца цветами, которые она так любила. Ее цветами.
Ее цветы лежат на зеленой траве рядом с могильным камнем и сильно выделяются на фоне этого бездушного места. Как будто только они и помнят о ней.
Он надеется, что никто не заметит слезы из глаз. Его все еще ждет таксист.
И он очень боится показаться слабым.
Он настолько боится показаться слабым, что когда открывает дверь (отец так и не сменил замки, это хороший знак) и подхватывает свою сумку, он как можно незаметнее пробирается в свою [бывшую] комнату. Она все такая же, как и в последнее его посещение. Этакий маленький чердак воспоминаний. Предательски подло глаза снова слезятся.
По дому расставлены охапки темно-лиловых цветов. Поразительно, как исполняются все возможные прихоти, когда в тебе все узнают сына отца-основателя. И есть что-то невообразимо неловкое, когда он прячется от отца в своей комнате.
По всему дому разносится невероятно приятный запах родом из детства.
Он помнит этот запах также отчетливо, как помнит найденные в кармане личинки. Ты тогда еще даже не пытался его изводить. Так пахло, когда заботливые материнские руки еще имели возможность его обнять.
Он спускается со своего чердака и заглядывает на кухню. Вытаскивает из холодильника сок красного апельсина. Как будто ничего и не менялось. Отец, видимо, все еще помнит его любимый. Хоть никто в доме не разделял этого его увлечения кислым цитрусом. Он делает пару глотков прямо из пакета.
- Со мной она так и не поделилась рецептом.
У него хриплый голос, отчаянно не хватает воздуха. Может, это кондиционер в самолете дает о себе знать.
На самом деле он пытается выжать из себя хоть слово. Потому что до чистки осталось пол часа, и бежать куда-либо уже нет смысла.
Хотя в голове и не теряется мысль о том, что стоит укрыться снова на чердаке. Но мама бы такого не одобрила.

Быть отцом было сложно, но Курту было, кажется, куда спокойнее сидеть в правлении Тэна, нежели следить за своим единственным сыном. Вернее, не следить. А быть ему отцом, иногда звонить и справляться о делах, учебе, обращать внимание на проблемы и оставаться всё ещё в стороне как терпеливый родитель.

Внутри раскручивается тревожность и Курт делает несколько глотков виски, обжигая натянутые струны.

С Дареном было не легко, отчасти потому что Курт придерживался своего взгляда на жизнь, Дарен - своего взгляда на ситуацию. Расхождение немых интересов и утаивание нежных секретов. Даже стараясь устроить дома атмосферу прежних лет, не удается сохранить мягкость и простоту, которую поддерживала хозяйка. Из-за неё в доме не было пусто.
Сейчас же каждый предмет, лежащий вызывающе аккуратно, кричал о том, что это одинокое и забытое место. Курт вздыхал, закрывал глаза и потирал глаза. Его добивало тупыми ударами каждое воспоминание или попытка привести свою жизнь в порядок. Лучше уже не будет, кажется. Потому что смотришь назад, оглядываешься, изучаешь и анализируешь.
'А если бы' - в голове с утра первой мыслью, глядя в зеркало и желая за спиной увидеть силуэт жены, проходящей через комнату и накидывающей халат на худые бледные плечи.

Курт начинал со вренем идеализировать образ почившей жены, создавал романтичную и трагичную историю вокруг их жизни. Но всё было крайне обыденно, спокойно и просто; они были сложными людьми и жизнь не пронизывалась очаровательной золотой нитью изящества бытия.
Каждая ссора похожа на удар по колоколу, находящегося совсем рядом. Курт настолько устал возвращаться воспоминаниями в не самые приятные моменты, что решил принять сторону сказочности прошлого; это оттягивало от настоящего и перекрывало любой обзор в будущее.
Лучше уже не будет.

Когда приходит сын, то Курт вздрагивает, будто от долгого неприятного сна. На душе становится спокойнее от того, что Дарен решил приехать. На душе становится тревожно через секунды три, как появляется осмысление. Они будут сидеть в стенах, обсуждая и вспоминая мать, они будут вспоминать о ней даже молча, если не захотят произносить и имени вслух. Они могут говорить о совершенно других вещах, но вспоминать будут об одном и том же человеке.
Входная дверь запирается на замок и таймер уже показывает двадцать семь минут: когда счетчик подойдет к нулю, то автоматическая система охраны закроет двери и окна, что ни у кого не получится забраться в дом, не говоря уже о том, чтобы отсюда выбраться.

Это металлическая коробка, где единственный выстрел из ружья может оглушить и рикошетом задеть каждого.

- Рад, что ты приехал, - говорит сдержанно, не улыбается и не выдает чувств. Курт Кросс - отец основатель, холодный и спокойный двадцать четыре на семь. Славьтесь самые гуманные отцы основатели Тэна.

Дарен изменился. Он повзрослел, отрастил синяки под глазами и стал еще более уставшим. Курт будто бы протягивает руку помощи, но потом одёргивает сам себя: он боится, что сын откажется. К тому же, сын должен уметь жить сам. Курт элементарно не знал, в чем заключалась бы его оказанная помощь. Абсурдно.
Это миссис Кагасофф была нежной и заботливой. Курт в противовес холодный, решительный и настойчивый. Со смертью жены и столь неестественной для Курта тоской по оставшейся семье в лице Дарена, видимо, расширил свой эмоциональный спектр. Возможно, это из-за приезда сына и лишь на вечер.

- На стол уже накрыто. Надеюсь, ты голоден с дороги, - начинать разговор было сложно, но продолжать его - тоже искусство. Дарен закрыт в себе, совершенно замкнут. Он будто бы стоит спиною.

Но хочется сказать:
надеюсь, тебе помогают врачи, ведь я оплачиваю терапии.
надеюсь, учеба идет хорошо, потому что вкладываюсь в это.
надеюсь, ты преуспеваешь в том месте вне Тэна, потому что я очень стараюсь, чтобы ты мог находится там.
Но Курт молчит.

Он садится за стол молча, поправляет столовые приборы перед собой и сначала делает глоток вина, морщится от сладости, но мысленно обращается к жене: это для тебя. Комнату наполняет мягкий тусклый свет и тишина, разбавляемая размеренным тиканьем висящих на стене часов. Кросс понимал, что трапеза была в знак самой трапезы, потому что голода не было совсем, это заменилось волнением и подобное можно было перекрыть тем же пивом, которое мужчина держал в холодильнике.
Как вульгарно, - с улыбкой сказала бы жена.

Внутри биологические часы уже заходились в напоминании: чистка почти началась; к подобному всё ещё нельзя привыкнуть.

- Как твои успехи, Дарен? - смотрит прямо, ловит его взгляд. Это всё ещё неловко, но Курт начинает укрываться своим привычным отрицанием и не признанием чужого комфорта.

you tried to find the demons inside of me
but little did you know i had set them free

хочется стоять на кухне утром, чтобы передо мной чашка кофе, большая чашка, и где-то рядом пачка сигарет. долго завтракать, курить в окно, подставив лицо солнцу, а потом спешить на работу.
хочется быть не собой.
хочется быть не здесь.

я ведь честно пыталась какое-то время. в руках себя держать, лицо сохранять, не срываться и терпеть. но если темнота сплошная, что внутри, что снаружи, если мерзкая тварь засела где-то там и не забывает о себе напомнить и во сне, и наяву, то тут только кричать и загибаться.

хочется верить, что наступит новый год/весна/понедельник, что-нибудь изменится и начнется та самая настоящая жизнь, что вот-вот все встанет на свои места и будет хорошо. может, не сразу, но я-то буду знать, что в итоге, совсем скоро и обязательно - хорошо. я проснусь, неожиданно выспавшись, открою глаза где-то далеко от этого проклятого города и забуду эту часть своей жизни навсегда.

только я здесь надолго, до конца, если быть честной с собой, но признавать это неприятно и страшно. и нет здесь никакого светлого будущего. вообще никакого будущего здесь нет. поэтому сегодня только я и вино. в блядском городе алкоголь возглавляет список вещей первой необходимости. бокал наполняется, бутылка пустеет. медленно, торопиться ведь некуда, можно сверлить взглядом стену в промежутках между глотками практически неограниченное количество времени. бутылка пустеет, мысли путаются. когда наступает состояние, где слегка размываются грани между существующей ненормальной реальностью и пьяной фантазией, становится легче. забитое сознание пытается спихнуть всю гнетущую его хуету на алкоголь, находя в этом спасительную отговорку. неосторожным движением руки полупустой бокал летит на пол, по кухонному кафелю расползается темное пятно. становится не по себе, и я открываю еще одну бутылку. паника холодным колючим комком зарождается где-то глубоко внутри, а вдох дается немного сложнее, чем раньше. сделав еще глоток, понимаю, что надо на улицу.

снаружи опаснее, наверное, но дома пятно по полу расползается как-то угрожающе, как будто шагнешь в него и утонешь, а воздух словно густой и тягучий. снаружи можно дышать. поэтому я иду какое-то время в неопределенном направлении, и даже прошла бы мимо, не взгляни я случайно на тебя. кажется, достаточно было лишь краем глаза тебя заметить, чтобы понять, что я падаю. нет, у меня не подкашиваются ноги, хотя колени позволяют себе предательскую дрожь. но я отчетливо чувствую, что падаю, стремительно несусь вниз, разбиваясь о что-то невидимое и растворяясь в окружающей темноте. я чувствую, что меня почти нет, когда заставляю себя снова на тебя посмотреть. знакомая ухмылка, частый гость ночных кошмаров, двадцать пятым кадром вспарывает реальность, проступая у тебя на лице. в твоих глазах - до боли знакомые и пугающие призраки того же самого сумасшествия. тишина звенит невыносимо громко, а у меня начинают трястись руки.
there were never any fingerprints to hide
because your death was a suicide

хочется медленно пятиться назад, после чего сорваться и бежать, не оглядываясь, очень-очень далеко. выдохнуть, прижавшись к закрытой на все замки двери, включить весь свет, залезть под одеяло и не высовывать носа из дома больше никогда.
быть настолько далеко от тебя, насколько это возможно.

но
всегда же есть "но", правда?

хочется быть максимально близко.
чтобы через ничтожно малое количество шагов навстречу ты знал, что мои губы на вкус как безнадежное почти_безумие, от души залитое красным вином. взглядом в тебя вонзиться так, чтобы тебе все сразу стало ясно, а если не выйдет, то губами к самому уху прижаться и шептать, что ты - злейший из моих демонов и мой самый прекрасный кошмар. я безумно тебя боюсь, но ты мучительно мне нравишься.

и я стою, как зверь в свете фар. знаю, что нельзя, опасно и ничего хорошего не будет, но инстинкт самосохранения бьется в предсмертной муке, а я стою и путаюсь в своих желаниях. время то ли замирает, задержав дыхание, то ли отказывается существовать вовсе.

и я делаю неуверенный шаг вперед, оказываясь лицом к лицу с тобой/с ним? еще немного и будет слишком близко. я все пытаюсь что-то разглядеть, пока в голове вместо мыслей раздается отчаянный крик.
liberate me

— Бей со всей силы, дорогуша. Не отказывайся от своей природы. Посмотри только на себя! Ты умираешь без очищения.
Он смотрит на мистера М. так, будто тот предлагает ему убить человека. Впрочем, именно это он и предлагает. Он смотрит так, будто сомневается в правильности данного предложения.
[ - М. когда-нибудь нас подводил?] Ты знаешь, что нет. И он это знает. Даже мистер М. абсолютно в этом уверен. Настолько, что даже не станет задавать такой очевидно глупый вопрос.
— Скажите, ну по какой вы после этого психотерапевт?
Мистер М. улыбается; и без слов понятно: именно тот, что ему необходим.
— Езжай в ten, дорогуша.
А ты только и ждешь, чтобы мистер М. произнес эти слова. Тогда эта мысль становится осязаемой необходимостью.
[ - Потому что мы верим ему. Наш мистер М. - человек тонко чувствующий.]
Он впервые за долгое время с тобой согласен. Действительно, тонко чувствующий катастрофу, которая грядет.
Поэтому он коротко кивает на вопросительный взгляд мистера М. Тот отвечает ему на это довольной усмешкой, пропитанной навязчивым чувством собственного превосходства.
Он садится в самолет спустя восемнадцать часов после разговора. Он даже сам не до конца понимает почему, но всегда с невероятной дотошностью выполняет все [предписания] советы своего психотерапевта, хотя дух противоречия так давно засел где-то на уровне горла, что бескомпромиссное подчинение по любому вопросу кажется просто невероятным. Но если даже мистер М. попросит [потребует], чтобы сделал несколько шагов на встречу к отцу, он немедленно отправится в ten, чтобы помириться с папой. И это пугало намного сильнее, чем любая возможная глупость, которую он однажды может захотеть совершить.
Он всей душой ненавидит этот город. И всех, кого он там сможет отыскать. Он ненавидит этот город, потому что оказываться здесь приходится с завидной регулярностью. И это бесит особенно сильно. Он думает, что зря все-таки приехал. Он только сходит с трапа самолета, как ему в нос сразу врезается удушливо-мерзкий запах.
Этот запах снова преследует его повсюду, забирается под кожу, выедает легкие. Это приторно-сладкий запах гнилых фруктов и цветов.
Как только он оказывается в своей квартире в центре города, стимуляторы — верные и неизменные спутники — тут же убираются в дальний ящик. Здесь они ему без надобности. Тут кошмары имеют привычку выходить из головы погулять.
Он просматривает вещи, которые взял с собой. Они полуаккуратно разложены на ровно застеленной (потому что он здесь в последний раз был во время чистки, а после его отъезда всегда приходит горничная) кровати и ждут.
Он тоже ждет. Знака от вселенной, видимо. Но ни знака, ни символа, ни знамения не появляется. Разве что с громким скрипом закрывается за спиной почти новая металлическая дверь. Он почти не удивляется — все в этом городе давным давно напоминает ему хорошо проработанный ужастик, где идеальные семьи по ночам убивают девственниц и купаются в их крови.
[ - Не забывай о котятах! Вот уж кого стоит пожалеть, никак не девственниц.]
Он смотрит в зеркало и громко говорит: замолчи. Заглохни, ради богов! Отражение горько улыбается ему в ответ. Зеркало смеется над ним в голос. Оно было разбито им самим несколько чисток назад, поэтому сбоку расположилась сеточка трещин. Он любит смотреть на себя в этих полуосколках. Тогда в разных отражениях он видит разного себя. Сейчас ему даже нет необходимости вглядываться в эту паутину зеркальных шрамов. В его глазах отчетливо видна искра проступающего разумного безумия, обычно заглушенная стимуляторами. Чего ты хочешь в этот раз?
[ - Мы скоро узнаем. Совсем скоро...]
Стены начинают давить духотой и тяжестью. Он не хочет сидеть и ждать, пока эти стены сведут его с ума. Он не собирается ждать, пока ты начнешь насмехаться над его положением.
На кровати, среди прочих вещей, между темно-серыми полувыцветшими джинсами и ноутбуком, лежит фотоаппарат, подаренный ему Лилит на день рождения. Он совсем не новый, прошел, скорее всего, не одну пару заботливых рук. Тем не менее, находится почти в идеальном состоянии. Лилит — фотограф, она дерьма не подарит. Он берет этот фотоаппарат в руки и рассматривает с дотошностью реставратора, получившего в свое распоряжение древний фолиант. Зачем он вообще взял его с собой?
В этом вопросе нет ничего необычного; в этом сквозит только та неуверенность, которая не покидала его во время сборов. Он вглядывается в в потертый пластик объектива и переводит взгляд на блокнот, лежащий неподалеку.
Ты недоумевающе хлопаешь глазами в ответ на его удовлетворенную улыбку. В городе ten его улыбку можно встретить очень уж редко.
Он собирается на охоту за историями. В этом городе так много историй! Каждая из них стоит того, чтобы ее заметили.
Память услужливо подбрасывает почти забытое воспоминание: это было в прошлый раз, но он уже почти ничего не помнит. И вроде как не так уж много времени прошло; а кажется, будто до безумия давно, до невероятного не здесь, до беспамятства не с ним.
Вот фотография: стесанный кирпич на углу здания — как будто бы урбанистический фон, не отвлекающий от самого главного героя этого так называемого произведения искусства. На первом плане темно-зеленая труба, покрытая проплешинами ржавчины.
Вот еще одна: ее он снял спустя час и двадцать три минуты. Та же облезлая стена, та же ржавая труба. Добавим лишь пару деталей: на стене темно-красный, почти черный отпечаток руки, труба ко всему прочему окрасилась кровяными разводами, а рядом — испачканая все в той же кровяной жиже монтировка. Она будто тяжело облокотилась на удобную крепкую стену после тяжелого рабочего дня. Ей нужно совсем немного времени отдохнуть; и тогда она вновь примется за дело.
Тогда у него руки были по запястья в крови. И лицо покрыто темно-красными каплями, словно кто-то захотел сыграть в игру и обрызгать первого попавшегося прохожего краской. Возможно, это было бы действительно мило, если бы оставалось только детской игрой, обыкновенным дурачеством. Но это история. Одна их тех, за которыми он предпочитал охотиться по вечерам с камерой под рукой и блокнотом в кармане. Одна из тех, что он, в итоге, создает сам. И почему-то по-прежнему не стремится записать. Но, согласитесь, это ведь действительно хорошая история!
Когда-нибудь, возможно, он даже ее кому-нибудь расскажет. Когда-нибудь, возможно, он расскажет ее одному единственному конкретному человеку. Как и все другие истории. Но не здесь. Не сейчас. Не в таком виде. Не в такой жизни.
Хотя мистеру М. все равно, какой у него вид, какая жизнь и какие причины не дают ему говорить. Он в любом случае одобрил бы. Мистер М. хрипло бы рассмеялся и тихо-тихо шепнул бы на ухо, проходя мимо его кресла:
— Бей со всей силы, дорогуша. И не останавливайся.
У него уже сил нет слушать, потому что этот хриплый шепот срывает все возможные тормоза в разы лучше, чем это делаешь ты.
А тебе это нравится; он знает, потому что сам ловит с этого яркий, застревающий где-то на уровне дыхания кайф. Крышу сносит так, будто к нему попала дурь самого высокого качества. Того самого, что нигде и никогда не найдешь, если только ты не сын отца-основателя. Хотя нет, эта дурь — почти ничто по сравнению с тихим вкрадчивым голосом, создающим мурашки на уровне костей. Он пробовал. Он знает.
Вот и сейчас, пусть мистера М. нет рядом, он остался там, в той нормальной жизни, но его слова крепко засели в голове, и пьянят голову, вызывая потоки безумия, сходные с лавовыми. Чтобы не сгореть, он хватает вещи и бежит прочь из квартиры навстречу своему сумасшествию, пропитавшему вечерний город. На горизонте пылает ярко-красный закат. Солнце и небо вспыхивают всеми цветами ада и стремительно движутся к темно-фиолетовой ночи. Он делает снимок, на котором глухо-серые дома пародируют нарочитость природы в своих маленьких тусклых окнах. Пожары неба не волнуют, не радуют, не приносят облегчения. Они даже не взывают к бою, как амбассадор со своей дурацкой красной тряпкой провоцирует быка. Они просто есть. А он просто их сфотографировал, пока они горят.
Он уже не горит, он тлеет и кружится мертвым пеплом над твоей [своей] головой. Он оседает на твоих [своих] волосах и ресницах. Проваливается, ненавидит эти огненные сгустки неба. Уступает место тебе. Ведь этот город твой, и ты его полноправный хозяин.
/ п о с л е /

Он протягивает ей руку. Она ему кажется маленьким грызуном, запутавшимся в куче бесполезного мусора и хлама. Ее маленькие когтистые лапки воняют болью и страхом;  приближающейся истерикой. Ему так и хочется поймать эту тушку, встряхнуть как следует и крикнуть прямо в лицо. Ему так хочется выдавить из нее малейшие признаки жизни.
— Успокойся ты наконец! Я никогда не причиню тебе вреда, милая.
Кажется, это все-таки срывается с губ. Он знает, что это не его слова. Твои. Тебе лишь пришлось только захотеть это сказать. Он сдерживает твою ехидную ухмылку. Или нет? В ее глазах он застает древний как мир страх. Такой же страх он видел в зеркале в глубине своих глаз очень давно, еще в начале.
— Ты ему нравишься. Он не даст тебя трогать, пока не наиграется. Так что успокойся. Я тебя не убью.
Он говорит абсолютно серьезно. Потому что иначе ты его уничтожишь. Ты улыбаешься уголками губ, подтверждая эту мысль.
/ д о   э т о г о /

Ты бродишь по городу словно бешеный пес, и ищешь чего-то особенного; ты знаешь, что в каком-то из закоулков твоей детской площадки тебя сегодня ждет неожиданный долгожданный сюрприз. Ты не знаешь, что там за углом, но уверен в том, что это именно то, что тебе нужно, так же, как уверен в собственной исключительности. На сто сорок четыре процента. И вот, на очередном повороте ты замечаешь ее. Ту девочку, которую ты никогда не видел, но знаешь уже многие годы. В ее взгляде застыло ужасающее узнавание. Ты уже прежде играл с ней, и знаешь, что с ней играть также увлекательно, как пугать маленьких детей.
Ты как будто бы даже любишь ее той самой отвратительно-нежной любовью. Он где-то на периферии сознания говорит, что ее череп выглядел намного лучше, если бы был расколот надвое. Ты смеешься и думаешь, что его ревность — это что-то по-настоящему умопомрачительное. Когда он старается взять верх и приложить ее головой о стену, ты вдруг с решительной серьезностью холодно говоришь ему короткое «нет». Если с ее головы упадет хоть один волосок по его вине, ты разрушишь его до основания. Ты превратишь его жизнь в ад, уничтожишь все, к чему он успел по нелепой случайности привязаться. Ты отравишь мистера М. мышьяком. Ты перережешь горло его лучшему другу, пока тот будет сладко сопеть у себя в кровати. Ты его самого доведешь до передоза. И не только потому, что она только твоя игрушка, нет. Хотя.
Ты протягиваешь ей руку.

я верю тебе, и это меня убивает.
от твоего спокойствия у меня мурашки по коже.
ты темная вода под тонкой ледяной коркой.
ты безумен, ты опасен и очень убедителен.
коснуться протянутой руки - как получить удар током. пальцы переплетаются, а меня накрывает новой волной паники. я знаю, кто ты. тварь, лишившая меня семьи, дома и нормальной жизни. монстр, заперший меня в проклятом городе, полном мертвецов. и я держу твою руку. легкие набиты сотнями иголок, вдох застревает на полпути. я не могу. мне страшно. страшно настолько, что это физически больно. я поднимаю глаза, пытаясь пробиться куда-то в дальний уголок твоего сознания. ведь если вас двое, то где-то должен быть другой. вот только грань между вами настолько размыта, что ее поиски тщетны. и если по мою душу он приходит только иногда, ты с ним каким-то образом уживаешься постоянно. мне жаль. взглядом побитого котенка стараюсь добраться до тебя настоящего, чтобы сказать "я знаю, что с тобой". чтобы спросить
что ты со мной делаешь?

все это слишком сложно, нервы трещат по швам. я неосознанно впиваюсь ногтями в твою руку.
я слабая, ты же знаешь? и я освобождаю свою ладонь, чтобы уйти(читай сбежать).
только уйти далеко не получится, ведь моя самая большая слабость вонзается мне в спину своим взглядом, словно гарпуном. гул голосов в голове смолкает, уступая место в мыслях лишь одному. волю в кулак, зубы стиснуть, что угодно сделать, чтобы он заткнулся.  а он зовет меня, шепотом своим разрывая в клочья остатки моего рассудка. и мне приходится развернуться, не пройдя и двадцати шагов. и я сдаюсь, я отказываюсь сопротивляться.

темная вода под тонким льдом. я возвращаюсь к тебе, под предательский хруст под моими ногами. может быть, глупо делать вид, что я могу что-то изменить. ты снова так близко, что я могу слышать его смех в твоей голове. может быть, сопротивление не имеет смысла. и я смотрю на тебя, кусая губы. а может быть, давно пора утонуть.
и я целую тебя. сперва несмело, как своего первого парня на заднем ряду темного кинотеатра во время дрянного фильма. а после с каким-то остервенением. так целуют только тех, кого ненавидят, что просто абсурдно, но как еще назвать происходящее. и я обвиваю твою шею исцарапанными руками, хотя лучше бы веревкой ее обвить и затянуть покрепче. поцелуи мои - крик о помощи. объятия - мольба о спасении.

вас двое, а я одна, хоть и немного спятившая, отчего заговорить с тобой - задача невыполнимая. глазами в землю, словно что-то выискивая. нервными пальцами по свежим шрамам на запястьях, пересчитывая. рой вопросов в голове гудит, не находя выхода. если я задам хоть один тебе, то кто будет говорить? если я опять пойду на поводу у своих желаний, то кто ответит на поцелуй? я не хочу говорить с ним, я слишком его боюсь. я хочу узнать тебя. скажи, что ты видишь, когда закрываешь глаза? ты еще помнишь, что такое сон? скажи, на сколько тебя хватает? а есть еще таблетки, которыми ты не закидывался? ты тоже раскрошил все зеркала в доме, хотя стало только хуже, ведь он не пропал, а пялится на тебя теперь из каждого осколка? ты тоже сдох во сне столько раз, что сбился со счета? ты тоже видишь такие вещи, что чистки уже не кажутся такими пугающими? ты вообще их когда-нибудь боялся? а если бы не он, была бы я еще жива? а если я тебя попрошу, ты сможешь заставить меня поверить, что со мной/с нами все в порядке? убеди меня, прошу. обмани меня, умоляю. слишком громко в голове, и я выпускаю свое непонимание наружу, я забрасываю тебя вопросами, выплевываю их на одном дыхании, не делая пауз, не дожидаясь ответов, потому что уверена, их не последует. но мне вдруг становится так легко, что я, осмелев окончательно, губами скольжу по твоей шее(почему ты мне позволяешь?), поднимаясь к уху, чтобы шепотом выдохнуть последний вопрос.
а теперь скажи мне
- если мы заснем в одной кровати, нам приснится один кошмар?
я вижу, как у тебя жилка на виске бьется, и мысленно считаю удары, чтобы взять себя в руки.

а теперь ответь мне
ты спасешь меня, если мои демоны меня одолеют?

Он не уверен, кого ненавидит больше - её или тебя.
[Или себя.]
Ты настолько счастлив, упоен ею, что хочется перерезать ей горло. Открутить голову. Он абсолютно точно знает, что ты ему этого не простишь. И даже не в прощении тут дело. Все намного серьезней. А ему как будто хочется тебя позлить.
Боги, какая же она глупая. Глупее, чем мотылек с его пресловутым пламенем. Он видит внутри её усталых испуганных глаз - она знает, видит, чувствует. Хочет убежать. Не делает этого.
Даже не из-за того, что ты, видя, её тщетные попытки уйти, вслед говоришь "нет". Это "нет" звучит хрипом крошащегося стекла под ногами и визгом тормозного следа. Она, не пройдя и нескольких шагов прочь, возвращается. Он знает [понимает], что она просто не хотела уходить с самого начала. Ты даже не задумываешься об этом. Тебе нет дела до её желаний, эмоций, чувств. Ты же чёртов эгоист, в конце концов. И плевать ты хотел на то, что она стоит, поджав губы, и ждет от тебя чего-то, а он исходит ненавистью и необъяснимой [абсолютно закономерной] ревностью, глядя на неё.
Ты замечаешь в ней что-то, чего он не видит [не хочет видеть] в упор. Она такая глупая, слабая, забитая собственным сознанием, страхами. Ты, кажется, видишь её какой-то другой. И это его бесит. Ну что, что ты нашел в ней?
[ - На твоем месте я задал бы совсем другой вопрос.]
Он не успевает дойти, добежать, додуматься до чужой мысли.
Потому что прошло уже чуть больше десяти секунд.
Её губы на вкус как карамельный пепел. Как горький жженный сахар с привкусом ржавого кирпича. Ты кладешь руку на её талию, а он с отчаянной яростью прижимает к себе, надеясь однажды сломать ей ребра. От него исходят потоки злости, и эта злость перетекает на её искусанные губы. Он задыхается в её дыхании.
Или это она задыхается?
Пожалуйста, не мучай её. Она ведь увязла в тебе не до конца, её ведь еще можно спасти [мы знаем, что нельзя].
Она будто захлебывается в черной жиже и кусает его губы, цепляясь за него, как за спасательный круг. И от этого ему так хочется её спасти: оттолкнуть, крикнуть, послать ко всем чертям, чтобы она не пыталась хлебнуть этой жижи еще раз. Она, кажется, искренне верит, что чем ближе к нему будет, тем больше будет шансов на искупление.
[Не будет.]
Он видит рой вопросов, кружащих в её глупой голове. Лучше бы она оставила их при себе.
Она глупая, глупая, глупая, глупая.
Ей бы бежать без оглядки, да смотреть пушистые белые сны. [Поздно.] Наверное, у кого-то во снах еще живет облачная вата вместо стеклянной пудры. [ - У кого-то, такого счастья ей не светит.] Как жаль.
Когда она задает вопросы, ты готов начать злиться. И он знает - добром это не кончится, перехватывает инициативу. Бедная глупая девочка - почти произносит он, удерживая эту терпкую мысль на языке.
Ты действительно хочешь узнать ответы на все свои вопросы?
[Не хочет.]
Её губы, те самые, что с привкусом пыли, скользят по коже, почти нежно, как ему кажется, и ты даже почти удивлен. Он [ты] закидывает голову и тихо смеется. Никто не спасет, тебя, девочка, от твоих демонов, пока ты не окажешься с ними в одном строю. Он касается её шеи кончиками пальцев, поглаживает затылок, давит на позвонки. Он чуть склоняет голову, зарывается пальцами в волосы у самых корней и покровительственно цокает языком. Это не то, чтобы жест неодобрения - он лишь выглядит так. Он старается понять, чего же она все-таки хочет.
Спасения? Не тот адрес, милая, не то место, не то время, не та жизнь.
Поощрения?
Этот демон не погладит по плечу, не даст опоры и не предложит мармеладку, чтобы выживание казалось чуть слаще. Этот демон утянет на самое дно, поломает ребра, чтобы было страшно вздохнуть, и посмеется над твоей могилой. Скажет: [ - Как жаль, мне казалось, ты способна на большее]. Этот демон сыграет на твоих нервах реквием по счастливым улыбкам. Этот демон доведет тебя до самоубийства - не физического, нет, это слишком просто и слишком мало - он уничтожит в тебе самого тебя, и займет твое место.
Этот демон станет тобой, и ты станешь этим демоном, монстром под кроватью. Ты [он] будешь следить за демонами, и выпускать их из преисподней. Ты будешь гладить их по волосам, вытаскивая на волю.
И тогда ты [он] запрокинешь голову и тихо рассмеешься на глупые вопросы маленькой глупой девочки.
- Хочешь узнать, что я вижу по ночам?
Он отстраняется, чуть ухмыляясь, проходит взглядом по её запястью, и идет прочь.
Ты улыбаешься, радуешься, глядя на собственное творение - сгусток тьмы и лицемерия. Знаешь, что она пойдет за ним, и увязнет. Не в тебе, так в нем - [ведь мы уже почти одно].
Он знает, она пойдет за ним. Полетит. Как глупый мотылек на фантомное пламя.

я хочу всадить пулю тебе в затылок.

я хочу, чтобы вас обоих никогда не существовало. хочу отмотать все назад и шагнуть в кроваво-винную лужу, что осталась ждать меня дома. есть же вероятность, что она действительно может меня утянуть на дно. в этом городе ничего невозможного ведь нет, если хоть одна заблудшая душа готова в это поверить. все страшные сказки здесь по букве осыпаются со страниц детских книжек, смутными тенями расползаются по чужим домам и занимают свои места под кроватями, чтобы позже с упоением наблюдать за мучениями очередной жертвы, сомкнувшей глаза в тщетной надежде спокойно поспать. здесь за створками шкафа у каждого по скелету, а у кого-то целое кладбище, впору давать им имена и болтать с ними за чашечкой чая по вечерам, устроившись у камина.

я хочу никогда тебя не встречать.

твои пальцы по моей спине выписывают катись к черту. но эти твари давно оставили свое дело, все грешники здесь, ведь где мы все, если не в аду. твои поцелуи кричат ты мне не нужна, а после на моих губах остается отпечаток едва слышного или нет. а может, я просто пытаюсь выдать желаемое за действительное, выдумываю эту пьянящую недосказанность, что мурашками от шеи вниз расползается от одного твоего прикосновения. ты отравляешь меня своим холодом, я задыхаюсь, я тону, я схожу с ума. твой смех в грудную клетку ввинчивается и раздирает внутри все в клочья. и все равно я плавлюсь у тебя в руках. и губы кусаю оттого, что еще ближе быть хочется.

блять, отпусти меня. я всего лишь человек.

я стою и сверлю взглядом твою спину, медленно удаляющуюся. сейчас бы попробовать притвориться сильной, сделать вид, что мне на тебя плевать и пойти в другую сторону. но меня хватает только на то, чтобы стоять, свежую полосу на запястье раздирая ногтями, наблюдая как раз, два, три выступают красные капли, сливаются в одну и опять застывают. господи, как хочется закурить, только вот я не брала с собой ничего. раз, два, три. я закрываю глаза и пытаюсь ровно дышать, но все, абсолютно все бесполезно, если он зовет за собой, проникая под кожу, если он заботливо вкладывает в голову нежелание сопротивляться, прибивая его поцелуем в лоб. в лоб целуют покойников.
я так сильно хочу тебя ненавидеть. но я срываюсь с места, торопливо тебя догоняя. шаг[какой же], еще шаг[ты], быстрее[ублюдок].

ты просто ненормальный, а я на грани - идеальная пара. твоя жест[о]кость, с моей странной к тебе нежностью, возникающей необъяснимо из ниоткуда, - гремучая смесь. совершенно ясно и до боли очевидно, что ничего между нами быть не может. ты просто задушишь меня в очередном приступе ярости, если я раньше не загнусь, оттого что с тобой рядом скулы сводит, а внутри все тает от желания.

и я иду по твоим следам, отставая на метр, и дико себя ненавижу. кто-то советовал мне взглянуть страхам в лицо - хуевый был совет. я прожигаю тебя взглядом, пытаясь понять, чего ты хочешь, но это лишь очередной вопрос, который останется без ответа. он наверняка рад нашей встрече, как ребенок, игрушки которого спрятали в шкаф на полгода, и он уже совсем было забыл про них, а потом видит снова и набрасывается, словно они только что из магазина. признай, ты тоже всего лишь его игрушка, самая, наверное, любимая. такой потертый плюшевый зверь неопределенного биологического вида. и вместо одного глаза - пуговица. у меня был такой. майк говорит, это собака, но я думаю, что медведь. я выпадаю из реальности в размышлениях о плюшевых демонах и чуть не падаю, споткнувшись, но ты не оборачиваешься.

куда ты меня ведешь? мы прошли уже достаточно темных подворотен, где ты мог перерезать мне горло. а ты делаешь вид, что меня не существует, и это меня бесит, а еще я безумно этому завидую. наверное, все выглядит, как будто это я тебя преследую, и это было бы смешно, если бы не мое почти маниакальное желание быть рядом.
ты знаешь, у нас проблема: я его, целиком и полностью, а это значит, что немножко еще и твоя, хочешь ты этого или нет. а я хочу, чтобы под звук захлопывающей двери ты навалился на меня всем телом и вжал в стену. как будто мы только что из клуба, пьяные и легкомысленные: у меня музыка в голове до сих пор играет, и я смеюсь, а ты смотришь, голову наклонив, и улыбаешься уголками губ, стягивая футболку. а потом будет утро, и будет новый день, и мы даже не вспомним друг друга. если бы это были не мы, не здесь и не сейчас, все происходило бы именно так.

но в этот самый момент, когда я стою у тебя на пороге,
я так хочу всадить пулю тебе в затылок.

У нее было столько попыток сбежать, повернуть за угол и раствориться в темноте, что он почти удивлен, когда слышит ее шаги у себя за спиной, когда поднимается по лестнице.
Он специально не смотрел назад, и сколько бы ты не требовал смотреть за своей жертвой, он со всей сжатой волей в кулак смотрел только на темноту перед собой. Давал ей шанс. Какая же она все-таки глупая.
Ему это даже начинает нравиться. Возможно, какой-то своей частью он начинает понимать твой восторг. Или нет.
Она стоит на пороге его квартиры, как испуганная крыска, отказывающаяся бежать с тонущего корабля.
Он хочет сказать ей, что не стоит привязываться к призракам, поселившимся в трюме, потому что они уже давно мертвы, корма от них уже точно не получить. Тем более не добиться тепла и ласки.
Отплывает последняя шлюпка. Может, она все-таки займет последнее место в путешествии ко спасению?
Нет? Жаль. [Нет, не жаль].
Ты открываешь перед ней дверь и, дурачась, почти в поклоне, пропускаешь внутрь. Ты хочешь сыграть с ней в русскую рулетку, да так, чтоб в барабане все шесть пуль, чтобы наверняка. Он усмехается. Закрывает дверь, перекрывая все пути к отступлению. Его взгляд скользит по её спине, заинтересованно изучая. Кажется, она несколько напряжена. В прочем, это уже не так важно. Он отворачивается, поворачивает ключ в замке дважды. Щелчки в голове отдают ассоциацией с Гейгером, настолько сейчас они звучат громко в пустой тишине квартиры.
Ты встаешь у нее за спиной, так, чтобы дыхание оседало на открытой коже. Твои руки скользят, не касаясь, по спине, останавливаясь, наконец, на уроне шеи. Твои тонкие пальцы ложатся на её хрупкие напряженные плечи, и с нежностью маньяка разминают мышцы. Ты приближаешь свои губы к её уху и выпускаешь хриплый смешок.
[ - Вина? Или чего покрепче?]
Ты играешь на натянутых струнах нервов - не ясно только, чью мелодию тебе важнее услышать. Он смыкает зубы до скрежета, и это вызывает в тебе вихри восторгов. Его ненависть, направленная на неё, похожа на по вкусу на яблочный пирог. Его ревность, направленная на тебя, схожа по запаху с медовым ромом. Тебе кажется, что ты наткнулся на золотую жилу. Тебе кажется, что на тебя напал ментальный жор - столько прекрасного, что в тебя одного не вместится, но ты должен постараться. Ты должен вытащить каждый самородок, а то потом может не остаться.
Ты не то, чтобы дожидаешься ответа - слушаешь его в пол уха, но пропускаешь мимо себя. Потому что тебе по-прежнему все равно, а она и так будет играть по твоим правилам. Ты проводишь кончиками пальцев по шее, касаешься линии подбородка. Столь интимный жест, что можно было бы подумать...
Он громко заливисто смеется, руша твою сказку. Он отходит на два шага назад, несколько неуклюже натыкается на закрытую дверь, напоминающую о том, что выхода отсюда не предусмотрено. Он обходит её, достаточно далеко, чтобы до него нельзя было дотянуться. Останавливается около письменного стола, вынимает из ящика новую пачку сигарет. Он знает, ей нестерпимо хочется выкурить половину этой пачки, потому что сам он сейчас умереть готов без долгого вдоха свежего никотина. Зубами закусывает фильтр кидает ей пачку через всю комнату.
Это сейчас крайне важно. Важнее, чем все твои игры в дурочку и обольстителя.
- Что он сделал с тобой? - ему искренне интересно, и это перекрывает все возможные протесты с твоей стороны.
У тебя еще будет возможность поиграть.
Ему нестерпимо хочется нарушить твою ехидную тишину и выпустить наружу собственный голос.
Вместо этого он внимательно смотрит на неё и выдыхает в пустоту квартиры струю сизого дыма.

с каждым поворотом ключа словно петля на шее затягивается. смутно осознаю, что сама себя сюда загнала, а бежать уже поздно. паника подкрадывается и заставляет дыхание учащаться, но я, казалось, беру себя в руки. а ты все портишь, моя иллюзия спокойствия трещит по швам, как только ты подходишь ближе. дыхание обжигает кожу, и я готова поклясться, что твои руки сомкнутся на моем горле, стоит им только добраться до него. но вместо этого пальцы впиваются в плечи, которые в ту же секунду сводит судорогой. сейчас бы развернуться и начать стягивать с тебя одежду, но твоя близость парализует, и я не в состоянии не то что перейти к активным действиям, а даже толком ответить на твой вопрос. бормочу что-то про то, что мне сегодня уже хватит. мне правда хватит, если я не хочу отрубиться прямо здесь. удивительно, что мне достаточно мозгов на это умозаключение. по шее так нежно, что это уже перебор. возбуждение через панику. получаю от происходящего какое-то извращенное удовольствие: понимаю, что меня здесь быть не должно, а связываться с тобой - худшая идея из всех, но...но. закрываю глаза. поднимаю голову, и жмурюсь, как кошка на солнце, осталось только начать мурлыкать. ты смеешься - ты видишь меня насквозь, но это делает твою игру только интереснее. ты отходишь, а я стою столбом, безуспешно пытаясь отвести взгляд, пока судорожно соображаю, что делать дальше.
ловлю пачку и мысленно рассыпаюсь в благодарностях. курить хочется больше, чем дышать. смотрю на тебя вопросительно, пока вслед не прилетает зажигалка. могла бы подойти и взять, но стараюсь держать хоть какую-то дистанцию. я даже поворачиваюсь к тебе спиной и закуриваю, пялясь в стену. боюсь то ли тебя, то ли своих непонятных чувств к тебе.
никотин вместо кислорода, кошмары вместо снов. не мне тебе рассказывать, на что он способен. но если тебе так хочется... я начинаю сбивчиво, с паузами на жадные затяжки, сыпать спутанными воспоминаниями. про череду похорон, про брата, со временем превращающегося в тень и всеми силами пытающегося скрыть, насколько ему плохо. про ту самую жуткую ночь, когда впервые проснулась от собственного крика. про ту боль в глазах майка, когда он все понял. про те месяцы, когда я просто медленно сходила с ума, отказываясь верить в происходящее, отрицая свои видения, пока эта чертова ухмылка преследовала меня во снах и наяву. про липкий, удушающий ужас и панику, накатывающую волнами, которые сбивают с ног. про переезд в этот проклятый город в отчаянной попытке сбежать и дикое осознание собственной ошибки. про лампы, которые гасли среди ночи, и двери, которые открывались, несмотря на все замки. про тысячу истерик, литры алкоголя, миллион сигарет, бесчисленное количество таблеток. я оттягиваю рукава вниз, чтобы спрятать подальше изрезанные предплечья. по щеке сползает предательская слеза, и я очень надеюсь, что ты не видел, потому что я и сама предпочла бы это игнорировать. руки дрожат, а пепел с очередной сигареты осыпается прямо на пол. а ты сверлишь взглядом мою спину, и это опять непростительно приятно. сигарета тлеет до фильтра. а я наконец поворачиваюсь.
все происходящее замешивает внутри меня  такой эмоциональный коктейль, что любой лишится рассудка, что уж говорить обо мне. я не ощущала ничего, кроме страха, так долго, что только сейчас чувствую себя немного живой. абсурд. но это дает мне силы на то, чтобы сделать очередные несколько шагов навстречу. ты снова так близко, что контролировать себя не представляется возможным. не так много вариантов, зачем ты меня сюда привел. один из них отпадает, потому что я еще жива. а на любителя долгих душевных разговоров ты не похож. и мы точно не будем пить чай или смотреть кино. мы касаемся лбами, и я замираю, потому что мне все еще немного страшно. в висках стучит так, что кажется, даже ты должен это слышать. твое дыхание оседает на моих губах, твои глаза напротив моих, и мне окончательно сносит крышу. я вновь целую тебя, еще отчаяннее, чем прежде. я кусаю твои губы, готовая в любой момент получить толчок в грудь. я прижимаюсь к тебе всем телом и запускаю пальцы в твои волосы, уже заранее слыша, как ты смеешься над моей наивностью. и так надеюсь, что этого не произойдет. становится лихорадочно жарко, и это безумно, потому что от тебя, казалось, должен исходить жуткий холод. либо выстави меня за дверь прямо сейчас, либо хватит морочить мне голову. если я тебе не нужна, то отпусти меня. руки сами скользят вниз по твоей груди, цепляются за край футболки и настойчиво тянут вверх. я устала быть игрушкой в чужих руках, сыграй по моим правилам хотя бы раз.
я почему-то слишком остро ощущаю потребность быть рядом. я тоже тебе нужна, ты еще это поймешь.

Не нравится.
Ему не нравится привкус её карамельно-пепельных губ. Ему не нравится обнимать её за талию. Ему не нравится отвечать на её поцелуи и забираться ладонями под её футболку, впиваясь подушечками пальцев в кожу. Он кусает её губы.
В голове тяжело и плавно, подобно вальсу - на несколько тактов. Раз. Два. Три.
В голове голосит орган.
А под пальцами пепел кожи.
Стоит ему дотронуться, она песком и порохом распадается на части.
Шаг.
Вздох.
Полушепот жеста.
Ты вытягиваешь из неё смысл. Задуваешь обратно чернильную тоску. Ему хочется её обнять - выломать её сознание своими объятиями. Он скользит ладонями по талии. Синяки, кажется, остаются под пеленой пыли. Складки губ мечутся по изгибам шеи. Он оставляет тропы поцелуев, засасывает кожу, впечатываясь багровыми следами.
Он выпускает монстров.
Отпускает монстра ей под черепную коробку. Кости хрустят заломами, с громким хлопком ломается воздух.
Крик.
    Раздается.
    Кропом.
        Копыт.
Он притягивает её к себе, но остается неподвижен, не позволяет себе. Он выжимает из неё душу. Поддерживает на плову останки.
Ты взрываешься с ледяным холодом, гаснущим ровно на её губах.
[Какой же ты непроходимый идиот].
Перед ним целый необъятный мир, спрессованный в горошину смысла. Чужая вселенная прямо внутри него. И она ему не нужна.
Шаг.
Вздох.
Полутон шороха.
Его футболка давно уже на полу - он и сам не помнит, как это произошло. Там были её руки, тянущие вверх. А вот тут уже её ладони, скользящие по телу. Её блузка шепотом ссыпается с карамельного пепла плеч.
Взрыв.
Растекается.
    Пустотой.
Он слушает её дыхание своими губами. Она тянется к нему со стоном раненого кита на берегу. Он собирает её стоны на себя, впитывает в себя её крики сквозь пустоту. Она так глупа, так тянется за ним.
Ему.
Становится.
Плевать.
Он поддается вперед, снова погружаясь в эту пыльную карамель. Ты ликуешь, но он загоняет тебя вглубь сознания. Ты с остервенением впиваешься в губы, терзая нежную кожу.
Хочешь попробовать крови?
Он хочет. Он пробует. Он делает.
Он знает, что спустя некоторое время она будет говорить о своей  л ю б в и. И только он спасет её от монстров под кроватью.
Он только посмеется над ней. Он сам будет монстром под кроватью. И ей не будет так хорошо, как ему.
И он это знает.
Но.
Ему.
Плевать.
Он отпускает себя, невзирая на все возможные [грядущие] последствия, и тонет. Он опускается в гремучие черные воды, плывет по течению. Позволяет себе расслабиться.
Ведь она для него - одна из многих.
Она для него - игрушка на одну ночь. Она для тебя игрушка на долгую вечность ночных часов.
Часы
отбивают
    дым
        секунд
Словно счетчик Гейгера. Будто в щели окна заползает туман радиоактивных облаков.
Ему холодно от стыда и жарко от мыслей.
В горле пересохло и жутко хочется курить. Объятия постели отдают мягким холодом. Он толкает её на простыни и улыбается.

ты даешь себе свободу, а я буквально слышу щелчок спускового крючка.
и как только ты добираешься до моих плеч, я просто гибну с каждым новым прикосновением. просыпаюсь от оцепенения и каждой клеткой
ч у в с т в у ю.
я для тебя - ничто, ты для меня - слишком.
я лихорадочно губами об губы, непослушными пальцами терзая молнию на джинсах. кусаешь так сильно, что рот заполняет металлический привкус.
ты ладонями по груди, пальцами по струнам ребер. сквозь ребра. по сердцу. по легким, неровные выдохи выжимая вслед за судорожными вдохами.
одежды все меньше, но я и так под твоим взглядом с момента встречи словно раздета до костей. всю себя на раскрытых ладонях протягиваю, вовсе того не желая. ведь если я отдам тебе свое сердце, ты его непременно разъебешь. и поселишь тягучую тоску в его жалких останках. но забирай, все твое, ну кто от такого откажется?
улыбка, от которой внутри все переворачивается. в ответ оставляю отпечаток поцелуя расцветать на твоей шее, пока я спускаюсь ниже, а твои пальцы путаются в моих волосах, надавливая на затылок в такт движениям.
перестать сбегать. от него, от себя, от тебя. некуда бежать, если найдешь себя в другом человеке. когда делишь с ним одних демонов, делить кровать уже не кажется таким уж большим событием.
еле заметным усилием оказаться сверху. двигать бедрами, пока руки скользят по груди, грозясь разодрать кожу. а надо бы сильнее впиться, распотрошить грудную клетку, может, тогда пойму, что ты чувствуешь.
поддаться, перекатиться на спину. почувствовать твой вес на себе. жарко. умоляюще прошептать на ухо сильнее, заглянуть в твои глаза прямо над моими, провалиться в эту бездну, пойти ко дну и вынырнуть на последней секунде. захлебнуться каким-то необъяснимым экстазом.
стонами заполнить всю комнату, оплести ее паутиной удовольствия и застрять там на маленькую, карманную вечность.
вдруг кажется, что нет никаких демонов и не было никогда. может, их так много для нас двоих, что мы сами давно уже пополнили их ряды и смирились с такой компанией. чувство это пьянит похлеще любого алкоголя.
и как же больно думать о том, что нет ни шанса здесь задержаться и скоро на этом месте будет другая. и как же сладко об этом не думать, позволить тебе обмануть меня в очередной раз. позволить себе не мучаться вопросом, насколько происходящее правильно.
пальцы немеют на твоей коже, губы саднит от твоих поцелуев. бедра горят от прикосновений, а спина выгибается в финальном стоне.
прошлое - сон, будущее - сказка, а настоящее - лишь тающая предрассветная дымка. мои демоны вышли на перекур и не спешат возвращаться, а страх каплями выступает на мокрой коже, оставляя меня в покое. падаю на подушку в сладостном истощении, чувствуя себя свободной, не осознавая, что эта свобода - новая зависимость.

У нее на бедрах - синяки и кровоподтеки. Ребра вот-вот начнут хрустеть и петь от боли.
Он кажется хрупким, но дело не в этом. Когда не сдерживаешься, шея оппонента - достаточно хрупкая вещь.
Ты блять ебучая сука.
Почему она молчит, когда он делает ей больно.
Кричи.
Вой.
Рви своими коготками новые простыни. Их все равно выбрасывать, когда она выйдет за дверь.
Когда он закачивает, на пальцах остаются небольшие разводы спермы.
Ты облизываешь пальцы, потому что тебе нравится. Он не сопротивляется, потому что лень доходить до ванной.
Что естественно, то не безобразно, в конце концов.
Дотрагиваться до неё брезгуют - и он, и ты.
Он стоит у окна и прикуривает новую сигарету. Смотрит на нее с отвращением.
Она нежится в кровати. Он ждет, когда она уйдет.
Но ей мало.
Он садится на кровать, не касаясь её. Затягивается. В голове шум и пыль.
Ты жужжишь на ухо. Ты заставляешь его взглянуть на неё, своими цепкими призрачными руками схватившись за подбородок. Ему становится безумно холодно от такого прикосновения, и он ощутимо дергается. Он догадывается, чем это может закончится. Тем не менее, не может остановить ледяного жеста и поворачивается.
У неё из глаз лезут черви. У неё на губах копошатся черно-серые слизняки. Они шевелятся и стремятся забраться внутрь, сжевать её изнутри.
Он отскакивает в противоположную сторону от неё, глушит приступ рвоты, прикладывает ладонь ко рту. Ладонь, изъеденную белыми личинками. Он кричит. Закрывает веки, зажмуривается до красно-синих точек перед глазами.
Когда он откричится до недостатка воздуха и хрипоты, он откроет глаза.
И не увидит ни личинок, ни длинных тонких червей, извивающихся прямо под ногами. Только озабоченно-испуганные глаза девушки, с которой он провел ночь.
Которая не видела ничего из того, что видел он, но точно знает, кто в этом виноват.
Он посмотрит на неё со злостью и ненавистью. Он скажет, что не желает больше видеть её в своем доме.
И не потому, что она видела его слабость или способна его понять.
Потому что пока она не появилась, он почти научился существовать - безопасно и безболезненно - с тем, кто сидит в его голове. Потому что он был почти уверен, что подчинил страх.
И остались только голод и жажда.
И вот появляется она, и оказывается, что ты еще не наигрался. А играть тебе хочется на её нервах.
Мимо проползает серо-розовый червячок, заинтересованно поднимает голову (то, что должно ей быть) в сторону его лица и безучастно плюхает ее обратно на пол.
[Ты серьезно рассчитывал, что сможешь меня приручить?]
Ехидный смех в голове. Словно маленькому ребенку вручили игрушку, которую он давно хотел. Восторженное ехидство. Чувство собственной исключительности. Тебе с детства говорили, что ты особенный?
Он смотрит на неё и шепчет. Громко и пронзительно перебивает смех в голове.
ИСЧЕЗНИ ОТСЮДА.
Прекрати действовать мне на нервы.
Как только дверь за ней закроется, он закричит.
И ты будешь ему вторить.