you're son of a bitch!
true // but not the point
Это место пропахло гнилью и падалью.
Скажите, Бог намеренно покинул это место? Намеренно он решил столкнуть таких слабых и легкодоступных для Дьявола людей в его собственные объятия?
Иначе быть и не может быть, верьте.
Это место - все равно, что вместе взятые круги ада. Тут гниль и падаль под ногами, бессонные ночи и обжигающие кислотные дожди. Тут разврат, Содом и Гомора.
Впрочем, кто бы говорил об этом - такой же грешник и преступник, как и прочие в этом злачном месте. Гневающийся, завидующий и раздраженный ребенок. Не завыть бы от такой жизни мальчика на побегушках, вынужденного постоянно отводить взгляд от сожранных похотью глаз, направленных в сторону его матери. Ну а кто не завоет, копируя пойманного в капкан волка, скулящего от боли и понимающего, что его ждет дальше.
Тут даже не смерть, тут просто ампутация жизни.
Вот бывает же иногда гадость сотворяет Господь. Например, делает тебя сыном отъявленной шлюхи.
И заставляет тебя на всю эту прелесть глядеть с широко открытыми глазами. Врагу не пожелаешь. Хотя, нет, Джером бы был до безумия счастлив, если бы хоть один из этих ублюдков оказался хоть раз на его месте и посмотрел, как его собственная мать стонет под потно-грязным телом с мастерством, которому позавидуют не только актрисы лучших театров, но и настоящие домохозяйки, имитирующие оргазмы по тринадцать из десяти раз на неделе.
Но не то, чтобы Джером верил в Господа и проведение всевышнего, просто надо же на кого-то сливать всю вину за его угробленную жизнь, которую даже угробили как-то без его ведома. Да его даже на свете тогда не было. А угробленная жизнь уже была. И кто-то же должен быть в этом виноват.

i'm going to the  c a r n i v a l
i'll sit beside and watch them play
it's gonna be an // awful day
В тот день, ничем, никакими деталями не отличавшийся от предыдущего, Джером был готов убить каждого в радиусе пяти метров минимум. Тем не менее люди сновали по территории шатра, вечно сбивая юнца с ног в жидкую землю, воняющую помоями. И как только в это место до сих пор приходят люди? Видимо, никому в голову и не приходило смотреть на землю. И тем более в нее падать. Тем более падать в нее лицом.
Джером, не имея под рукой полотенца (хоть они все здесь не особенно отличались от грязи под ногами), вытер длинным полосатым рукавом следы земли с лица и поймал на себе удивленно-пораженно-нахальный взгляд одного из Грейсонов. Чертовы летуны, считают раз занимаются акробатикой, всех остальных могут втаптывать в то, что зовется дном. Джером думал, что это дно, пока однажды не понял, что где-то там есть еще лестница вниз, и кто-то там яростно пытается пробраться наверх через закрытый люк. Джером бы поставил на этот люк еще пару шкафов, чтобы не дай бог не провалиться. Но это было не в его власти, потому что в цирке главными было семейство Грейсонов, хоть все и хотели думать, что кто-то с кем-то борется за власть. И каждый божий день это семейство опускало его и его мать на одну ступень ниже, показывая все прелести жизни на дне.
Джером с самого детства ненавидел этих летунов. А вместе с ними и всех акробатов разом.
Репетиция, к счастью, стремительно близилась к концу, и главный шатер мало помалу пустел, оставляя в себе смрадный запах пота и грязи. Мать, то и дело переглядываясь то с одним, то с другим мужланом, в итоге, видимо, выбрала свою пару на сегодняшний вечер и жестким взглядом дала понять отпрыску, что в трейлере сегодня ночью его никто не ждет. Тем лучше, потому что слушать эти гадские стоны и скрипы старой кровати уже до тошноты не хотелось.
Когда мать под руку вышла с очередным у х а ж е р о м, Джером остался наедине с самим собой.

before you know it you'll be // on your knees
she'll take your  h e a r t  but you won't feel it
she's like no other
and I'm just trying to make you see
Джером любил оставаться один после репетиций. В то время, как в шатре сновали люди, на сцену ему путь был заказан. Кому нужно пускать выступать мальца, происходящего от совсем уж неблагородной шалавы? Правильно, никому.
Но парень обладал своим неповторимым талантом, а значит время от времени любил представлять, как зал арены рукоплещет ему стоя.
Забравшись в центр шатра, Джером подвернул грязные штаны и длинные рукава, испачканные в песке и глине, подобрал лежащий неподалеку цилиндр и на минуту закрыл глаза. Зал в его представлении тут же наполнился галдящими людьми, которых он видел чуть ли не каждый день.
- Леди, - голос резко пошел вверх, достигая почти границ ультразвука, и тут же пошел резко вниз, дойдя до чистого бархатного барритона - и джентельмены.
Зал, до этого шумный и веселый, резко затих.
- Мы рады приветствовать вас сегодняшним вечером на нашей арене! Перед вами ваш покорнейший слуга - Джером Валеска. И сегодня я хочу начать с одной удивиииительной истории. Нет, вы не подумайте, я не издеваюсь и не делаю из вас дураков. Просто наши звезды сегодня несколько ленивы и не стремятся спускаться со своих небес.
Зал дружно засмеялся, стоило Джерому подкинуть цилиндр и в лучших традициях клоунского мастерства показательно его не поймать. Подняв шляпу с земли, Джером отряхнул ее и весело вздохнул.
- Так вот, про звезд. Верите или нет, но наши летающие гимнасты здесь вроде как за главных и держат нос по ветру, высоко задирая головы. Не дай бог им не заметить камушек! - Длинная пауза и громкое хмыканье веселят уже и так трепещущий в нетерпении зал. Парень играет на публику, изображая младшего Грейсона, который, действительно не далее как вчера, залюбовавшись собственным носом, споткнулся о небольшой камень и приземлился на землю, успев подставить руки и вскочить, будто бы и не было ничего. Вид у него тогда был до смешного вороватый, но никто этого не заметил. Никто, кроме рыжего парнишки неподалеку, который видел в этом прогнившем месте все.
- Но знаете, и у этих задир есть своя красивая любовная история! Представьте только девушку невероятной красоты, парящую под куполом, словно белый голубок. Когда она, изящная и стройная, взлетает к вышине, никто не в силах оторвать взгляда, - Джером показательно поднимает руку вверх, привлекая внимание воображаемых зрителей, будто там, где обычно начинают свое выступление Грейсоны, действительно кто-то стоит, - и каждый, кто видит ее...
Джером и сам поднимает взгляд, запрокидывая голову, и резко останавливает свою речь, потому что на вершине, совсем без страховки, готовится к полету девушка, - ...влюбляется в нее без памяти. Парень заканчивает предложение глухо и обеспокоенно, потому что понимает, что ее он раньше не видел, и к Грейсонам она не имеет никакого отношения, а значит и нет полной гарантии, что без поддержки девушка не упадет головой на арену. Джерому, на самом деле, более чем все равно, но скандалов привлекать к своей персоне не очень то и хочется.
- Эй! - парень машет руками, привлекая внимание девушки, - А ну слезай оттуда, это не игрушки. Кто ты вообще такая!?

Джером никогда не думал, что какая-то девчонка заставит его потерять дар речи, да так, что он не сможет произнести ни единого звука за целых пять минут. Эта наглость, этот резкий звонкий голос! Когда она полетела вниз, Джером успел позабыть как дышать.
Говорят, у семейства Грейсонов лучшее шоу воздушной гимнастики, которое можно увидеть в Готэме. Джером не понаслышке знал о способностях членов этой семьи, а вместе с тем знал насколько много они времени посвящают самолюбованию вместо тренировок. Джером абсолютно точно знал, что в их выступлениях нет и капли души. Потому что у Грейсонов банально этой души нет. И вот, перед ним ангел, спустившийся с небес. Волосы девушки развеваются на скорости, и Джером боится, что все эти прекрасные локоны запутаются где-то на перекладине и случится что-то непоправимое. Так обычно и погибают прелестные создания вроде нее. Слишком яркая для этого чертового города. Джером подумал, что ей бы подошел насыщенный красный цвет свежей крови. Бледная кожа так стала бы намного ярче. Но это все только его собственные мысли, которые никогда не будут высказаны вслух, потому что обычно единственное, что от него просят - это заткнуться. Теперь он предпочитает не высовываться и все свои абсурдные мысли оставлять в своей голове, чтобы по этой голове его случайно не побили.
Девушка была настоящим чудом. Такой плавности, такой четкости и легкости в координировании движений, такой раскованности и стремительности Джером никогда не видел, хоть и прожил в цирке всю свою жизнь. Она действительно летала под куполом, а не сухо прыгала с ветки на ветку, как большинство акробатов. Она выгибалась так, что напоминала Джерому змей матери, обвивавших руки и сжимавших их с такой силой, что потом приходилось ходить с синяками. Джером начал осознавать, что первые сомнения о безопасности девушки ушли сами собой, стоило ей только отправиться в свой полет. Парень завороженно следил за перелетающей от перекладины к перекладине, словно колибри, девушкой. Вскоре она резко взлетела вверх и сделав потрясающее по своей красоте (о сложности Джером судить не мог, у Грейсонов существовало всякое, и понять, что сложно, а что нет, могли только сами летуны) сальто, приземлилась на подставку и радостно поклонилась. Джером немедленно захлопал в ладоши, даже чересчур энергично для человека, который только что стремился согнать нарушительницу с высоких планок. По мере того, как девушка спускалась вниз, ему предоставлялась возможность рассмотреть довольное улыбающееся лицо. Она была, кажется, чуть младше его, и явно воспитывалась где-то там, где матери не ведут себя как шлюхи, напиваясь до беспамятства каждый день.
После слов девушки о его таланте на сцене, Джером несколько оторопел и подумал даже, что это шутка, показательно вскинув одну бровь, тщательно вглядываясь в лицо напротив, чтобы понять, нет ли в этих словах лжи или, скажем, шутки. Джером любил шутить, но такая шутка ему явно была не по вкусу. Но, кажется, юная летунья совсем не шутила, а напротив, искренне восхищалась его умением говорить перед публикой. И совершенно точно ждала, пока ее новый незнакомец пожмет руку и представится. Спустя мгновение, сняв шляпу и слегка склонившись, Джером поцеловал протянутую руку.
- Прошу прощения, не каждый день меня так порядочно ставят в тупик, мм.. Харлин, верно? - Парень обворожительно улыбнулся и резко выпрямился, швырнув шляпу в неизвестном направлении, где она и приземлилась с глухим стуком, - Я, хм... Джером. Джером Валеска. Глупая фамилия, я знаю, я понятия не имею, кто придумывает такие фамилии. Пожалуй, лучше просто Джером. Забудь мою фамилию, если еще не успела забыть! - Джером издал короткий забавный смешок, чтобы как-то заполнить возможную образовавшуюся пустоту в разговоре. Склонив голову в одну сторону, потом в другую, юноша обошел новую знакомую по кругу, критически оценивая ее одежду, то, как она стоит и даже состояние ее волос и пришел к единственно верному выводу, - Ты не из цирка, я тебя раньше не видел и ты слишком хорошо выглядишь для этого убого места. Что ты здесь забыла?
Джером неучтиво близко приблизился к лицу Харлин, вглядываясь в глубокие серые в свете тусклых прожекторов глаза.
- Впрочем, это совершенно неважно, мне все равно, - Джером всплеснул руками, подхватывая руки девушки и увлекая ее в легкий ничего не значащий вальс, - Главное, что ты почему-то здесь и ты умеешь летать, словно птица, - Джером приподнял брюнетку и покружил ее по арене, довольно улыбаясь. Сейчас ему подвернулась восхитительная возможность прекрасно провести время с незнакомой девушкой, и забыть наконец о пьяной матери, ее грязных наклонностях и не менее грязных поклонниках.
- Как насчет уйти из этого отвратительного места куда подальше на целую ночь? В городе есть множество чудесных мест! Я могу даже закончить начатую мой историю, как только придумаю, чем она заканчивается, - Джером пригладил выпавший из прически локон и несколько неуверенно улыбнулся.

Джером, который, в общем-то, и происхождения своего толком не знал, вполне четко и ясно осознавал, что девушка, которая отправилась на поиски своей сумки, оставленной где-то на арене, была совсем не его круга. Это, вроде как, высший пилотаж, для этого надо обладать чем-то большим, чем просто глупой смешной улыбкой. Джером не принадлежал высшей лиге, он даже не смог бы, встав на мысочки, дотянуться кончиками пальцев до уровня, на котором стояли актеры цирковой арены. Но сегодня насмешница судьба, повторяя его собственные шутки, говорила ему громкое восторженное "да!", и он, обычно не привыкший к послушанию, с удовольствием решил ее послушать.
Сегодня ночь, надрывная и глухая, нарушила границы реального, выпуская из своего тяжелого злого плена две почти невинные души. С такими ночами парень был почти на ты, а потому и чувствовал себя более чем комфортно в ее компании, чего он не мог с уверенностью сказать о своей спутнице. Джером хотел показать девушке, не выходившей из дома по ночам, что такое заливающая голову темнота, которая начинала укутывать тем сильнее, чем дальше они отходили от ярких, горевших рыжим огней цирковых шатров. Он хотел вселить в нее ту так любимую им прелесть свинцового страха, заливающего кости, когда идешь по темному переулку, все очарование горящих адских огней окраин и их возвышенного соседа - центра бизнеса всея Готэм. И черный город ему позволил. Он пускал парочку все дальше в темноту, к местам заброшенных зданий.
Когда Харлин резко сорвалась с места, Джером сначала не на шутку испугался, что девушка вдруг могла быть напугана далекими тенями за спиной, но услышав ее мягкий успокаивающий смех, резво побежал за ней, догоняя на последних секундах, изрядно запыхавшись - с одной стороны совсем не хотелось показаться для нее слабым, но с другой он не обладал какими-то исключительными способностями к бегу, прыжкам или выносливости, потому что в цирке его существование было исключительно номинативным и на тренировки его никто не собирался. Тем не менее, сейчас парень задумался о том, что стоило бы привести себя в более менее нормальную форму. Чем он и займется. Но как-нибудь потом. Заметив, что не он один не привык к резким стартам и не менее резким финишам, Джером незаметно улыбнулся. Девушка закинула голову, и парень, последовав ее примеру, также посмотрел на задушенное облаками небо.
- Не думаю, что хоть кому-то нравится смотреть на такое небо, - задумчиво произнес он куда-то вверх и опустил голову, слегка склонив ее к плечу, - но в нем тоже есть своеобразная романтика, не думаешь? Низкие облака напоминают собой туман, в котором не видно лица. Маски на карнавалах тоже скрывают лица...
Джером размял шею, склонив ее к другому плечу, и быстро ушел за спину девушки, закрывая ей глаза.
- Только представь, если бы вокруг каждого человека кружил свой неповторимый туман, либо у каждого был грим, как у клоуна, чтобы до того, как пообщаться с человеком, никто не мог видеть его лица. Насколько счастливее бы были люди, если бы смотрели на человека сквозь туман и грим, а не призму его внешности! - Джером всплеснул руками, отпрыгивая назад, и хмуро рассмеялся. Он слишком давно не позволял себе таких вольностей - говорить о том, о чем думаешь, не принято, не красиво. Это вызывает в других людях злобу и презрение. Отойдя на порядочное расстояние, юноша внимательно следил за реакцией своей спутницы, готовый в любой момент отвернуться, сорваться с места, сбежать от ее гневного взгляда. Раньше всегда приходилось так делать. Потому что если не сбежишь, не избежать побоев. К этому Джером давным давно привык.
Но Харлин не подавала никаких признаков злобы, и, кажется, даже наоборот, была заинтересована в его словах. Вновь подойдя к ней, Джером взял ее за руку и потянул к ближайшему зданию, которое, он точно знал, было заброшенным несколько лет назад театром, в который никто давно не совался - в трущобах театры никому не нужны, а для бездомных это место было слишком пугающим. Джером любил проводить здесь время, когда вся труппа была на репетициях и его помощь никому не требовалась.
- Да кому нужны глупые истории о прекрасной летунье и глупом нерадивом клоуне! - Джером, конечно, уже успел придумать нерассказанную им историю и решить, что она не имеет никакой художественной или иной ценности, - Мы напишем с тобой свою историю, Харлин Квинзел! Знаешь, у тебя восхитительное имя, я никогда такого не встречал. Оно удивительно сочетается с прозвищем Арлекин, тебе никогда прежде такого не говорили?
Джером тянул девушку по широкой лестнице, на которой раньше, когда-то очень давно, красовалась красная ковровая дорожка. Но не осталось от былой роскоши уже ничего. Только старые обрывки газет на испачканных чем-то стульях и дырки на изъеденном молью занавесе. Поднявшись по ступенькам на сцену, Джером усадил девушку на краю и встал в показательно театральную позу.
- Расскажи мне свою историю. Не говори правды, наври мне с три короба, но расскажи мне историю настоящей жизни, - выдержав паузу, парень уселся рядом с Харлин и заинтересованно поднял бровь.

Выслушав историю, рассказанную Харлин, Джером резко взбодрился, вспомнив, что, будучи поглощенный только собственным страхом быть отвернутым, так и не ответил на вопрос, прозвучавший у входа в театр. 
- Люди никогда не узнают людей в лицо, потому и запоминают обычно яркие детали, такие как родинки на шее или аккуратные пальцы, - Джером взглянул на свои руки, горько усмехнувшись, и вновь посмотрел на девушку, внимательно вглядываясь будто сквозь нее в какую-то внутреннюю составляющую. - Никому не нужно помнить лицо - некоторые и своего то не запоминают. Так зачем оно вообще нужно? Лучше кроить образ, чем пытаться выдавить себя реального.
Юноша резко поник, понимая всю грусть и печаль затронутой темы, поэтому решил перевести ее в другое, более приятное русло. Тем более, девушка только что рассказала ему историю - излишне грустную и печальную на личный взгляд жителя цирка, но истории на то и истории, чтобы творить их заново и менять согласно собственным желаниям и вдохновениям. А потому, сменив грусть на лице на радостную улыбку, Джером тихо рассмеялся сам над собой, вспомнив, что скорее всего поставил свою спутницу в некое подобие тупика, заговорив совсем о другом. Иногда мысли его летели так скоро, что и сам он за ними не мог поспеть, что уж говорить о той, кто видит его первый, а может быть, и в последний раз.
- Прости меня, я вечно перескакиваю с темы на тему. Безрадостная привычка, когда вокруг живут сплошные тугоумные клоуны, лицемерные летуны и подниматели тяжестей, которым явно эта тяжесть упала на голову, - он снова рассмеялся сам над своими словами, а потом, будто проглотив собственный смех, замолчал.
- Не говори мне, что продолжение твоей истории не написано, потому что пишешь его ты, и только ты! - Джером поднялся со своего места и потянул девушку за руки, поднимая за собой, - Кто-то говорил, что судьбу не перехитрить, но прямо сейчас в данный момент ты решаешь, чего ты хочешь, творишь свою судьбу и пишешь свою историю. Я расскажу тебе эту историю с другой стороны, что скажешь?
Отпустив руки Харли, Джером хитро усмехнулся и кинулся за кулисы, где, как он знал, оставался какой-то мелкий реквизит для спектаклей и находилась старая, но до сих пор почти исправно работающая техника для включения освещения на сцене. Юноша быстро нажал на нужные кнопки и посреди почти черной сцены появился тускловатый, но достаточный луч света. На сцену Джером вытащил два стула, поставив один под самым прожектором, а второй чуть поодаль. Именно на второй стул он и пригласил сесть Харлин, нарочито галантно поклонившись. Стоило ей усесться, парень встал позади своего стула, облокотившись на готовую развалиться (к счастью, не развалившуюся) спинку.
- В городе, где не люди не умели смеяться, жил юноша, поцелованный солнечным дождем - единственным, пролившимся в их сером городе за долгое-долгое время. И что ты думаешь? - Джером склонил голову на бок, заговорщически улыбнувшись, - Он тоже был несчастен, даром, что родился в солнечный день, - тут улыбка сползла с лица, а юноша разочарованно пожал плечами.
- Трудно жить под знаком радости, когда солнце, которое светило в день твоего рождения, перестало появляться на хмуром пасмурном небе, не правда ли? - коротко бросив взгляд на потолок, где по всем законам жанра должны были висеть пушистые серые облака из ваты, рассказчик тяжело вздохнул, - Но! - резкий скачок от грусти с заразительной улыбке, и Джером наконец приземляется на свой стул, поворачивая его спинкой, чтобы, когда садишься, было удобно расположить руки, и заодно пришлось широко расставить ноги, - Но он никогда не отчаивался - смеялся над всеми, в том числе и над собой, пересиливая себя и всю ту грусть и пустоту, что внушала ему его собственная родня. Смеялся громко и отчаянно, иногда со слезами на глазах, а иногда даже смотря в глаза обидчикам, которые поигрывали тяжелой железной битой в руках. Он понял, что когда смеешься, жить становится легче. И тебе, и другим. Потому что он точно знал, что не бывает ничего, что было бы более заразительным, чем громкий смех.
Джером не мог просто усидеть на своем месте, поэтому вновь вскочил со стула, и принялся ходить вокруг него кругами, как обычно делают люди, которые разговаривают по телефону - им нечем заняться, поэтому они предпочитают ходить туда-сюда по своим родным домам, делая вид серьезной и возмутительной занятости. Джером просто понятия не имел, что делать, когда, по сути, рассказываешь свою собственную историю совершенно незнакомому человеку. Раньше от него никто такого не ждал, и теперь он сам бранил себя за собственную оплошность и глупость - доверие к тому, кого видишь в первый раз в жизни.
- Так вот, он смеялся. Над собаками, которые лаяли на него; над злыми людьми, которые хотели его убить; над детьми, которые сами смеялись над ним. Смех помогал ему смериться с неизбежностью провала, - тут Джером и сам громко и заразительно засмеялся, пряча за этим смехом нервозность, которая отдавалась сейчас на кончиках пальцев. В считанные мгновения Джером оказался за спиной сидящей на стуле Харли и положил ладони ей на плечи, слегка придавливая к месту.
- А потом, как гром среди ясного неба... Явилась, кажется, нимфа, которая прибыла из далеких неведомых земель. И нимфа умела летать, как некоторые птицы летать не способны. Она расправляла крылья, и ее длинный черный хвост, - на этом месте парень аккуратно провел кончиками пальцев по темным локонам Харлин, - ее хвост оставлял после себя почти невидимую пыль, пахнущую чем-то... хм... чем-то пряным и сладким, с терпким привкусом горечи.
Джером обошел стул девушки и присел перед ней, оказавшись чуточку ниже - его глаза находились ровно напротив ее губ.
- Птица заставила поцелованного солнцем юношу понять, что можно улыбаться не на зло или вопреки, а потому что улыбка и правда делает некоторые жизни лучше.
***
Это было абсолютно нелепо. Так глупо, так невероятно облажаться мог только он! Судьба, которая еще несколько дней назад, встречала его улыбками и объятьями, сегодня смеялась ему в лицо. И он ничего ровным счетом поделать с этим, не мог сказать ни слова в ответ.
Просто его жизнь, как он и предполагал, была разрушена как только он появился на свет. Как только его мать раздвинула ноги перед первым встречным, его собственная жизнь была обречена на огромный нескончающийся провал! А кто-то говорил, что от детских психологических травм существует лечение. Идиоты!
Джером, еще до этого прекрасно осознававший, что удача пришла к нему нежданно-негаданно, теперь уже не был совсем в этом уверен. То есть совсем уверен не был. Потому что какой девушке, хоть отдаленно напоминающей Харлин, мог понадобиться такой на всю голову больной импотент, которому даже двадцати лет еще не исполнилось.
До Джерома осторожно доходили мысли, возвещающие о крахе только что сложившейся вселенной. 
[NIC]Jerome Valeska[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23oqx.png[/AVA]
[SGN][/SGN]

Жизнь. В этом слове так много смысла, и так много абсурда, построенного на личном убогом опыте. В этом слове так много печали и злобы. И чуть меньше смеха и безумия.
А зря.
Джером начинает сходить с ума. Джером - почти Безумный Шляпник, мечтающий иметь рядом свою собственную Алису. У него уже даже есть кандидатура. Одна единственная - да и больше ему не особенно-то и надо. Джером влюблен в свою единственную и неповторимую Алису, и ему не хватает сил ее отпустить, когда он понимает, что дать ей не может ровным счетом ничего. Он не в силах ее оставить, потому что это Его. Только его и ничье больше.
Голова врезается в пустую серую гладь штукатурки. Твердые стены будто выбивают все мысли из мозга.
Внутри звенит густая пустота, изредка прерывающаяся глухим гоготом. Джером - сумасшедший, полностью помешанный, полный псих. Джером - одержимый несколькими демонами сразу.
Джерому, неожиданно, не чужда похоть в самом сладком ее проявлении. Джером одержим своей Алисой - она один из его падших ангелов на плече, который шепчет непотребности и просит продолжать. Он жаждет ее до дрожи на кончиках пальцев. Джером осознает себя грубым животным, которому нестерпимо хочется ворваться в чужую плоть голыми зубами и руками, упиться чужой кровью. Джером хочет, чтобы его Алиса никогда не смогла покинуть его мрачную Страну Чудес.
Как же сильно он облажался. Позволил себе небольшую слабость заинтересованности и пропал, утонул в глубине глаз, задохнулся в смоли волос, застрелился звонкими звуками голоса. Нельзя, нельзя, никаким образом невозможно позволить себе такую дурость. Но он уже позволил, он решился... И почва извивающейся змеей ускользнула у него из-под ног.
Цепляясь за эту почву, за свою убогую серую реальность, он разрывался на две части. Будто сердце осталось с одной стороны, а мозг сорвался в другую. И сердце падало вниз по пищеводу, разрушилось и скомкалось подобно испорченной салфетке, искупавшейся в желчной рвоте. Мозг радовался, прыгал от радости и пульсировал в безумной лихорадке мысли.
Он избавится от своей Алисы. Запрет ее в море соленых слез вместе с птицей Додо, накурит ее до состояния невменяемости, оставив в компании с голубой гусеницей, которая в этом состоянии будет все больше походить на омерзительно жирную бабочку. Пусть она пропадет, исчезнет, погибнет, сгниет в своей собственной душе. Пусть хоть в чем-то она будет похожа на своего Шляпника.
Джером рано или поздно в итоге убъет свою Алису, пустит ей пулю в лоб. Вместе с Алисой погибнет и Харлин - девочка, чье имя превращается в клоуна, и делает клоуна из своей хозяйки.
В голове звучал будущий хрип захлебывающегося в крови человека.
Вечером того же дня в цирке появилось двое детективов, которые настойчиво протягивали фотографии Джека Хартли с дыркой в голове.
На них под телом растекалась лужа темно-алой краски. От вида крови Джерома замутило, к горлу стала подступать желчь, но только потому, что Джею была омерзительна лишь одна возникшая мысль. Ему это нравилось. Он хотел почувствовать такую же краску на пальцах, лице, губах, в глотке. Это кровь, и она стучала в ушах, забивая своим грохотом вкрадчивый голос детектива.
- До меня дошли слухи, что недавно вы повздорили с этим человеком. Вы можете что-то сказать на этот счет?
Джером мысленно вдавил кровавый шум обратно на подзаборки мысли, добираясь тонкими испачканными пальцами вплоть до самого мягкого мозга. Слабо улыбнувшись, Джером сглотнул подступающую желчь.
- Ваши слухи давно себя изжили. Да, это правда, мы много спорили. Он был тем еще подонком, офицер, но я только просил его не трогать мою мать. Он хоть и сволочь, но, видимо, порядочная, потому что к маме больше не подходил. Мы не общались больше недели, - Джером задумчиво цокнул языком и пожал плечами.
- А разве его убийца не был найден рядом с ним? Самоубийца, кажется. Верно? - На удивленно взметнувшиеся брови офицера, Джей тихо усмехнулся, - Не удивляйтесь, офицер. Слухами земля полнится, тем более земля цирка. Здесь об этом уже все знают во всех пикантных подробностях. Ничего не утаишь, - Джером громко коротко хохотнул, похлопал стоящего рядом мужчину по плечу и, быстро попрощавшись, скрылся в своем вагончике, где мать настойчиво запивала свое горе.
Как будто смерть человека, который трахал тебя как шлюху, могла быть достаточной для того, чтобы выпить пару бутылок бурбона. Хотя для матери никогда ведь не нужна была причина для очередного глотка из початой бутылки.
А мать рыдала как-то неожиданно по-настоящему.
Но Джерому было во всех смыслах все равно.
У него в голове по-прежнему бурлила чужая кровь и все больше, все громче требовала пристального внимания. Она требовала ножа, пистолета, пули, острых наточенных зубов и абсолютно отключенного мозга. И Джером спешил выполнить все эти пожелания.
Дорогу к дому Харлин он запомнил сразу же, как только пришел туда в первый раз. Это было с одной стороны очень мило - приглашать к себе домой человека, которого знаешь пару дней в свою обитель, потому что это показывало степень доверия. С другой стороны это было по-настоящему глупо и даже сказать безумно. Джей ценил в Харлин эти очаровательно милые зачатки настоящего сумасшествия.
Но она сама дала ему все карты в руки, так почему он не должен разыграть Роял-Флеш, когда у него есть на это очевидное законное право? Почти очевидное, почти законное и почти право, но кого это волнует, правда? Наверно, это волновало тех двух офицеров, что приходили буквально пару часов назад в цирк, а теперь ошивались около порога Харлин, ожидая, пока кто-нибудь откроет им дверь. Джей устроился поблизости за стеной, чтобы удобнее было услышать и подглядеть разговор. Не стоит появляться у порога Харлин, когда она, видимо, замешана в этом деле. Да и придется дождаться того момента, когда ищейки исчезнут из этого района. Нечего им здесь делать, когда кровь в прямом смысле потечет по рукам.
Для человека, который узнал о самоубийстве своего одноклассника, она вела себя восхитительно натурально. Только Джей видел нервно дернувшиеся пару раз руки. Джей видел все это вранье насквозь. Он слишком долго врет и играет с окружающими, чтобы не увидеть игру на публику.
Она знает, она видела, она точно осознает что произошло. Бешеной ланью мысли побежали по кругу и оформились в бешеный танец осознания. Джером каким-то непонятным чутьем чувствовал, что Джека Хартли убил подросток, вряд ли даже встречавшийся с ним в этой жизни. И эта роскошная темная шевелюра была тому причиной. И слава богу, эти идиоты из Полиции Готэма ничегошеньки об этом не подозревают. Да и кому это надо, раз дело закрыто?
Чем дальше удалялась черная служебная машина, тем меньше было в Джероме уверенности, что он сможет убить ее. Сможет вонзить в горло нож или выпустить пулю. И чем меньше в нем было этой уверенности, тем больше он хотел это сделать. Чем невинней и прекрасней казалась ему Харлин, тем больше и сильнее он мог ее ненавидеть. Потому что ангелы не водятся с грязью, а грязь имеет право не позволить кому-либо еще дотронуться до своего личного ангела.
Проникнув в дом через открытое окно на первом этаже, Джером быстро нашел единственную живую душу в этом месте и, схватив со спины, зажал ей рот. Сейчас только от него зависела не только ее хрупкая, странная, чудесная, но и его грубая, пошлая, смешная жизнь.
Та самая - смертельная болезнь с летальным исходом. Та самая - бесконечная игра в русскую рулетку, где в барабане пистолета всегда есть все пули. И он только что взвел курок.
***
Шум крови больше не бил по ушам, словно набатный колокол во время мессы. Теперь кровь текла по его рукам, губам, спускаясь вниз по шее и острым ключицам.
И как так случилось, что вместо темноволосой девочки Харлин у него на руках сейчас лежала, смотря в даль безжизненными глазами, собственная мать?

Кровь на стене отливает ядовито-синеватым блеском, когда на нее попадает холодный свет безразличной луны. У Джерома в крови руки, кончики пальцев и сердце - все обливается чужой темно-тягучей кровью. Джером стоит посреди своего трейлера и пытается смыть металлический запах, вымыть его из под ногтей и кожи, отмыть липкие волосы и доказать самому себе, что был прав. Что капли крови на стенах ему только кажутся, что отвратительно-дурманящий запах живет только в его голове. Джером пытается доказать самому себе с помощью доводов рассудка, что этот ставший нестерпимым теперь зуд под кожей, где-то в районе живота, скоро пройдет. Что ему не понравилось убивать. Что эта мигрень, набатом бьющая в его голове - это временно, и больше она никогда и ни за что не вернется. Джером отчаянно отрицает тот факт, что ударить мать по темечку тупым концом топора было невероятно, нестерпимо приятно. Джером очень хочет, чтобы этот сон закончился, как глупый, нелогичный кошмар. Но все идет по порядку, словно в какой-то пьесе, и Джером точно знает, как нужно играть свою роль.
***
Джером с трудом умудряется заставить непослушные торчащие ярко-рыжие, отливающие необычной зеленой волосы под полицейскую фуражку. Строгий костюм разных оттенков синего ну совсем не вписывался в привычный образ самого себя.
Безумие плескалось в ядовито-зеленых глазах, и скрыть его было невозможно, так же как и скрыть торчащую в разные стороны шевелюру. Впрочем, всем всегда все равно на тех, кто ходит в тени, верно? Тогда какой смысл в постоянной игре в глупые, никому не нужные прятки. Только ради забавы разве что. А забавы начнутся как раз тогда, когда фуражка полетит в воздух, а пуля пробьет жесткую ткань, когда эта фуражка пролетит метр над чужой головой, выписывая слабый по художественной ценности и сложности пируэт. Джером, смотря на себя в зеркало, мечтал о том, чтобы снять туго отвратительную полицейскую куртку из жесткой, но совершенно не умеющей держать форму, неприятной ткани и надеть что-то более приятное на ощуп, но дело есть дело. А актер должен уметь терпеть любые возможные неприятности. И играть свою роль так, чтобы никто не понял разницы между реальностью и вымыслом. Будто пули, стреляющие в чужие головы, настоящие, кровь взаправду цвета крови, а безумие в глазах выдает истинного жителя психиатрической лечебницы. Никто ведь пока не в курсе, что все это действительно жизнь, а не театральное представление. Джером поправил офицерскую форму и натянуто улыбнулся собственному отражению. Сегодня будет весело. Чистый адреналин заполнит вены, заставит сердце гоняться за самим собой и выплюнет в бешеном ритме сокращающеся легкие. Из полицейского управления, подобно самым точным часам, вылетает со скоростью ошалевшей птицы Джим Гордон.
Распахиваются тяжелые двери и Джером быстрым уверенным шагом идет ровно вперед, всего раз сбиваясь с ритма, когда мимо взгляда пролетает знакомая темная шевелюра. Джером незаметно подзывает к себе одну из пешек и кивая на сидящую в кресле Харлин, предупреждает, что если девочка ему нужна, и что трогать ее все равно что перейти ему дорогу. Пешки понимают без вопросов, остаток Маньяков, услышав тихие перешептывания, одобрительно кивает и пошло улыбается. Джерому хочется заставить "свою команду" проглотить целую обойму, но сдерживается, потому что знает, что немного осталось до самого главного. Как только он заходит в комнату нового комиссара (стоит отметить, она невероятно привлекательна - вся эта сила, власть и умение держать себя в руках в любой ситуации невероятно заводит - жаль, что с рядом с Харлин такого выброса эндорфинов как-то не получается) и говорит грубое приветствие, полицейское управление заполняется дымом, запахом гари, громкими вспышками боли и свистом пуль. Джером подходит ближе к комиссару и резко заключает ее в железные объятия, ловко надевая на женщину наручники - боже, как это возбуждает! Еще мгновение и она уже в чудесной позе, о которой мечтают режиссеры самого банального порно - привязана к железному стулу и смотрит снизу вверх на прогуливающегося взад-вперед юношу, сбежавшего из сумасшедшего дома. Джером искренне улыбается и подзывает другого Маньяка с камерой, показывая, что вид отсюда намного лучше. Джерому нравится смотреть на комиссара - она не испугана и даже в таком положении дает отпор, если не делом, так словами. Юноша приближается ближе и ближе, и наконец шепчет женщине на ухо. Ее слова - это все лишь отчаянная попытка спастись, доказать свое превосходство. Доказать, что она вот такая единственная. Нормальная. А они - безумные психи. Джерому нравится показывать ей, что ее попытки тщетны, что когда остается единственный нормальный, то его тут же приписывают к безумцам, тогда как безумие становится нормой. Распространяется как вирус, как чертова эпидемия чумы. И ничего не остается более заразительного, чем смех. Джером находит повод, чтобы выстрелить ровно в грудную клетку "соратника" и громко безудержно смеется. Любые попытки комиссара к сопротивлению заставляют Джея довольно улыбаться и испытывать некоторое необычное возбуждение. Мучения и отчаянные попытки выбраться - это новый фетиш, и в мыслях появляется до боли знакомый образ, отвлекающий от почти не интересующей уже женщины. Кровь из носа хлещет ручьями и Джерому уже становится откровенно скучно. Выстрел. Задуманное видео, которое скоро распространится по всему городу. Как это тускло - действовать по плану. Поэтому Джером решает смешать все планы и тактики. Оставляя комиссара умирать посреди полицейского участка, Джером хватает под руку связанную Харлин и, приставляя к ее боку пистолет, стремительно покидает место преступления, оставляя своим людям задание так же быстро исчезнуть и не ждать его, пока он разбирается со своей личной заложницей. Ему еще влетит за самовольное отхождение от плана, но на то его и взял к себе в команду благодетель, чтобы Джером мешал все карты. Юноша держал пистолет на уровне чужого бедра и был готов выстрелить, если девушка дернется. Вся эта ситуация вызывала неоднозначные чувства. Девушка покорно шла туда, куда вел ее юноша, и даже, казалось, была рада такому развитию событий. Вскоре они оказались в темном безлюдном переулке, где, не развязывая руки девушки, Джером с силой прижал ее к стене и впился в мягкие теплые губы. Как же он соскучился по своей нимфе.
***
У Харлин неожиданно острые зубы, которые впиваются прямо в беззащитную кожу руки с такой силой, что Джерому приходится ослабить хватку. И следующее, что делает девушка, как только видит его лицо, становится еще более неожиданным, чем острые зубы. У Харлин необычайный напор и мягкие нежные губы. У Харлин невероятно цепкие пальцы, которые путаются в непослушных рыжих волосах и неожиданная способность с легкостью запрыгнуть на другого человека - не даром гимнастка. Джером ожидал всего, что угодно, но никак не думал, что увидев ее радостно яркое лицо, будет колебаться в нерешимости выполнить задуманное. Вместо того, чтобы потянуться к карману, где лежал острый нож, Джей лишь удобнее подхватил девушку и прижал ее ближе к себе, довольно улыбаясь и слушая ее восторженный лепет. Теперь он уж точно знал, что для Харлин он что-то значит. Но отменяло ли это задуманные планы? Кровь все еще кипела в голове и руки так и тянулись сомкнуться вокруг прекрасной лебединой шейки, чтобы выдавить из нее остатки дыхания голыми руками. Джей одновременно хотел и боялся пролить чужую кровь. И голос в голове отчетливо проговаривал Не она. Другая. Та, кто испортила всю твою чертову жизнь. И Джером, рассматривая длинные волнистые волосы цвета смоли на воде, понимал, что причинить вред этой нимфе просто не сможет, поэтому стоит скорее бежать, как можно скорее, чтобы ее цепкие пальцы не достали кончиков волос, а мягкие губы перестали притягивать к себе, как магнит. Пока он не может себе позволить быть с ней рядом. Она все еще не его лига, не его ступень. Ему предстоит немного подняться и чуть-чуть заставить ее слететь вниз.
Джером отпускает руки, поддерживающие девушку под пятую точку и взглядом дает приказ слезть с него. Стоит ей обиженно спуститься, он буквально прибивает ее головой к ближайшей стене и пристально смотрит ей в глаза. Запоминает каждую мельчайшую частицу, каждую маленькую деталь, ведь может никогда ее больше не увидеть. Все, что ему останется - воспроизводить образ по памяти. Он касается губами виска и говорит слегка сбивчиво, но точно понимая вес каждого сказанного слова.
— Милая моя Харли. Ты умница, все твои попытки хоть и далеки от совершенства, но близки мне по духу. Но сегодня мы видимся с тобой в последний раз. По крайней мере так ты скажешь тем, кто у тебя будет обо мне спрашивать. Мы расстались, и я в порыве злости чуть не воткнул тебе нож в горло, поняла? Ты меня ненавидишь и боишься, девочка моя, потому что я могу случайно появиться в твоей жизни и избить тебя до полусмерти, хорошо? — Джером внимательно следит за каждым мимолетным движением ресниц, движением глаз. Джером не пытается запугать, он внушает ей то, во что она должна искренне поверить. Если этого не случится, ему придется сделать именно так, как он рассказал. И это он дает понять своей птице. Понять, пока кровь в ушах не затмит рассудок.
Теперь ему осталось только оставить ее одну. Он достает из кармана свой перочинный нож и заставляет взять его в руки. На случай, если шум в голове все-таки затопит ту часть души, что еще у него осталась.