несколько слов от имени юноши с ледяными глазами: хотите, я расскажу вам о том, каково это - не оправдать ожиданий? когда-то я был другим. и люди видели во мне совсем другого. Поверьте, моя история - пример пути вниз. Вам не захочется его повторить. Вам лучше даже не хотеть его узнать. Но если все таки хотите... Для начала  с д е л а й т е   д л я   м е н я   к о е - ч т о.
Заприте меня в большой черной клетке из толстых чугунных прутьев, покрытых налетом из гнева и страха, смазанных ненавистью и отдающей запахом рвоты. Поместите меня с этой клеткой в бегущий ледяной поток, который сбивает все живое со своего пути. Дайте мне захлебнуться этой водой, обжигающей своим холодом глотку, легкие.
дайте мне умереть в этом месте, уснуть в этом мире без ласковых снов.
п р о с т о   о с т а в ь т е   м е н я   в   п о к о е.

Записка первая. Зимний мальчик родом из лета.
[скатившийся из-под теплого солнца в горы голубого льда]
маверик. Родителям - благодарным за всякую жизнь людям - очень нравилось это имя. Для них оно отдавало благородством и достоинством, словно в чудные времена Артура и его доблестных рыцарей. Оно было пропитано магией верности и покорности. Эти качества, как казалось, были единственным, что занимало их недалекие счастливые умы, кроме бесконечной всепоглощающей любви. Они любили друг друга до сладкого скрежета на зубах, до глупых улыбок без единого повода. В конце концов, любовь - уже повод. Они любили друг друга. Искренне, самозабвенно, возвышенно. И такую же любовь в свою сторону получали их прекрасные дети. Они любили своего чудесного мальчика. Они боготворили его очаровательную сестру, чьи длинные волосы, напоминающие по цвету и запаху смолу, заставляли и его тоже боготворить этого мраморного ангелочка. Родители растили этих двоих, словно редкие цветы со стеклянными лепестками, в тепле и счастье, укутывали в сладкую пелену любви. Сестра росла в семейном гнездышке истинной принцессой. Он был рыцарем с возможностью сыграть слугу. Они все еще любили его. Добавляли щепотками уверенность в себе, учили достоинству. Они любили. Он знал, но не верил.
Маверик. С самого рождения среди родственников и друзей он получил прозвание, которого он никогда не понимал. Мальчик родом из лета. И никого не волновало, что цвет глаз у него совсем не теплый, цвет волос крайне далек от сравнения "поцелованный солнцем", а сам он родился в середине самого холодного месяца зимы. Все говорили, что своим присутствием он грел злым людям раненные души и черствые сердца. Шептались, повышая голос, что, когда он улыбается, из-за туч выглядывает ласковое солнце. Его просили дарить другим своих счастливых улыбок, чтобы погода перестала плакать. Его просили больше улыбаться. Поначалу маверик действительно улыбался - живо, ласково, радостно. Со временем чистое мальчишеское лицо, такое искреннее раньше, теперь становилось все жестче и неприятней. Появились омерзительные черты. Улыбка, так восхищавшая всех вокруг, сменилась оскалом и вызывала приступы тошноты.
Светлый мальчик родом из летних дней с мягкой кремовой кожей огрубел и похолодел. Его выводили из себя глупые слащавые лица. Ласковые слова отдавали гнилью. Маверик видел в мраморных лицах друзей мельчайшую ложь и переигранное притворство. Люди были похожи на статуи. И они будто рушились посекундно; их кожа покрывалась мелкими трещинами, которые разрастались в бездонные дыры; от волос пахло фруктами, оставленными на подоконнике пол года назад - сладко-горький запах гнили разъедал дыхательные пути. Хотелось сорвать с первого встречного эти глупые маски, наклеенные в несколько слоев, согнувшиеся по краям или потрескавшиеся прямо посередине. Он не мог смотреть на людей. В частности, всеми силами избегал смотреть в глаза. Они были отражением ада и боли. В одних едким зеленым зельем переливалась ненависть, другие были напитаны кроваво-красной яростью, похожей на кипящую лаву. Люди горели адским пламенем, покрывались слоями яда и замерзали душой, будто окунаясь в иней. Каждый прохожий, случайно попавший в поле зрения, становился личной галлюцинацией.
Записка вторая. Ледяная музыка ада.
[сгоревший до тла среди прозрачных языков морозного пламени]
день за днем солнечный мальчик по имени маверик скатывался вниз по покрытой льдом дороге прямиком на самое дно. Ему это нравилось. Он мечтал остаться на дне навсегда, чтобы никто о нем не вспоминал. Почему?
Постарайтесь представить того, чей разум дал глубокий сильный сбой.
Это усталый болезненный взгляд, это пропитанный безнадежным безразличием по отношению ко всему, что считается живым. Маверик смотрел на людей и не видел их. человека заменяли сущности, вместо голоса звучало пение душ преисподней. Люди распадались на куски, рассыпаясь пеплом. Они летели, разносились, подобно ветру, по округе, занимали чужие жизни и судьбы. Маверик пытался собрать эту пыль, слепить свою реальность из этого пепла. Иногда ему это удавалось. Иногда он строил вокруг себя свой собственный мир. Этот мир был частью его собственного дна. Там никому не было до него дела.
когда впервые проявилась его "болезнь", как называли ее родители и психиатры, маверик в ужасе сбежал от отца, чье лицо в мгновение ока покрылось язвами. Маверик, будучи слишком впечатлительным, но оттого не менее любознательным, рассматривал эту гадкую желчь, потоками льющуюся или сочащуюся по каплям из носа, рта и тоненьких трещин около глаз. Когда отец заговорил, отчитывая сына за то, что мальчик пялился, маверик закричал от страха и убежал в свою комнату, заперевшись на ключ. Спустя пять лет, закуривая новую сигарету на кладбище перед свежей могилой отца, он пытался решить для самого себя, было ли его видение только иллюзией или предвестником беды. Могло ли оно предотвратить возникновение опухоли? Впрочем, потом он решил, что это не так уж и важно. Человек умер от рака - человека нет. Зачем рыдать по тому, чего нет?
Ради потерявшейся в отчаянии матери и вечно переживающей сестры, маверик платит чертовым психологам и психиатрам. Все они, каждый по очереди, заставляют его говорить, а юноша тем временем с интересом рассматривает, как их лица кровоточат, а из ушей вытекает черная сера. Потом он приходит к немке и они молчат, рассматривая друг друга, в течение пятидесяти трех минут. Потом маверик забирает сумку и уходит.
Он не собирается лечиться, он не верит в свою болезнь. И только в моменты кристальной трезвости его начинают мучить голоса.

---

кто-то орал внутри. Он хотел донести глубокую, великую для человеческого рода мысль, но голос его был слишком неразборчив и спутан, чтобы услышать хоть слово. Он кричал. Шептал. Шумел - рвал сознание на куски, только лишь чтобы сказать что-то. Но понять его было слишком сложно - слишком уж громко и быстро он говорил, изображая сразу сотни тысяч голосов.
Я тихим глухим голосом, грубым от сигарет, просил его успокоиться, остановиться хоть на секунду, но мысль его, видимо, была до восторженного ужаса важной, оттого он становился все громче, а слова его все больше путались.
Голова болела от переизбытка эмоций в его речи. Я, как прежде, не мог понять. Он говорил много. Быстро. Живо. Он упивался своими словами, словно рудниковой водой.
- Остановись. - шептал я в мольбе. Вдыхал струю гадкого на вкус дыма. И он замолк. Ненадолго.

---

Маверик находит успокоение и тишину в тонких папиросах, травке и едком дыме, застигающем глаза. Встречи со странными людьми в длинных черных плащах с капюшонами, скрывающими покрасневшие глаза, которые быстро забирали деньги, вручали небольшой пакетик и исчезали вдали, стали частыми. Даже почти регулярными. Спустя некоторое время он и сам превратился в такой силуэт в капюшоне. Это была его возможность всегда избавляться от голосов и заработать денег. Он стал своим среди таких капюшонов. Разница была только в том, что у маверика не было черного плаща.
А у них не было в голове чертовых голосов, которые этой дряни удавалось частично заглушить, будто таблетке-пустышке с эффектом плацебо.
Записка третья. Дождь идет по субботам.
[ступивший на перекресток путей живых с путями мертвых]
Возможно, тогда была середина недели. Может быть, это был ее самый конец. Это, определенно, было где-то посередине жизни – Маверик тогда правда в этом был не уверен. Стучали по мягким крышам гаражей жесткие колючие капли, напоминающие крошечные кубики льда. Стоял мороз. Клубы пара и дыма взмывали вверх. Маверик тщетно пытался согреть заледеневшие пальцы, крепко сжимавшие тонкую папироску. Гнетущую тишину прерывал мерзкий постоянно-методичный стук. Маверик стоял там среди холода несколько часов почти каждый день. Изредка – поневоле.
как сейчас.
Позади нее стоял, как из детских страшилок, рассказанных суеверной бабушкой, высокий человек с глазами цвета крови. На нем был темно-лиловый фрак и высокий грязный цилиндр с могильным крестом, небрежно нанесенным при помощи острого ножа. У него были желтые акульи зубы, и улыбка на грани безумия. Он смеялся на ухо, хохотал как сумасшедший. Так жалостливо просил пожать ему руку, выпить вместе с ним огненного виски или выкурить пару хороших кубинских сигар «вместо этой дряни во рту». Что уж говорить, барон Суббота крайне хорош в убеждении. И он почти унес свою безвольную жертву в сети похоти, разврата и пьянства. В реальность вернула она. Служительница смерти протянула руку. Он выхватил из ее пальцев деньги и всунул обратно маленький пакетик.
Затуманенный дымом разум усмехнулся.
- ты хоть раз траву-то курила?

---

Кто ты такая, мисс Сатурдей?
Почему ты попадаешь в поле моего зрения каждый чертов раз, когда я открываю глаза, вдохнув очередную порцию смертельного дыма? Зачем ты преследуешь меня день за днем, не давая нормально дышать? Почему ты рядом?
Не пытайся стать частью моей жизни, девочка-Сатурн. Тебе это не понравится. Мне бы не понравилось.

---

Когда он забил для нее косяк – первый и последний раз в жизни, как он себе говорит, – он сделал это случайно, не подумав. Она была такой жалкой, просто немощной в его глазах. Маверик с детства привык, что над немощными нельзя шутить. Им можно единственно либо помочь, либо пройти мимо. К сожалению, маверик тогда просто стоял, а отвернуться и уйти было бы просто оскорбительным.
Нет, не подумайте, маверик привык оскорблять людей. Словами, поступками, молчанием. Но убогие не выдерживают оскорблений. Это он знал не понаслышке. Тем не менее, стоило ему сдвинуться с места после первой встречи, стоило ему выкинуть из головы жалкие жалостливые глаза и трясущиеся руки, как безразличие вступило в полную власть. Маверик делал то, что умел делать мастерски – избегал и делал так, чтобы его избегали. Это началось еще в детстве, когда одного лишь взгляда на родителей хватало, чтобы те не хотели подходить к своему чаду. Это продолжилось, когда сестра в порыве истерики, попыталась получить от укуренного до ряби в глазах брата хоть немного утешения и сострадания. Маверик просто вышел из квартиры, заперев сестру в доме одну на целый день. Им было по семнадцать лет. После этого Морриган с братом пыталась не разговаривать.
Теперь Маверик, только заметив в поле зрения единственную возможность на дружбу, старался как можно быстрее исчезнуть с улицы, провалиться под землю или просто сбежать в свой собственный мир. Как ни странно, это стало высшим проявлением презрения. Лучший способ избежать разговоров и нежелательных встреч.

---

[i]Ты пытаешься заговорить. Я замечаю каждую твою попытку, как бы ты не старалась все скрыть при неудаче. Нет, я не пущу тебя в мир, в который убегаю, стоит лишь тебе только подойти. Ты ведь заметила, что я смотрю сквозь тебя и предпочитаю молчать? Не говори, что не заметила. Я чую ложь. у людей зачинают дымиться волосы, когда они врут. Ты дура, беспросветная дура, Сатурдей, если действительно веришь, что когда-нибудь я подпущу хоть кого-нибудь ближе.

---

Спустя несколько дней он встречает ее на пороге двухэтажного угрюмого дома, где живет немая. Впервые Маверик исключительно трезв  – психиатры не пускают на прием людей под наркотиками – чтобы по-настоящему увидеть ее. Он угрюм и зол, потому что голова раскалывается от громких голосов, а мягкий дурманящий дым не окутывает разум, не сбивает этот шум. И маски на лицах людей все более и более реальны. Она закутана в огромный шарф, шапка натянута так, что едва можно разглядеть. Но в единственной щелке этого бронированного костюма он видит глаза покойника.
Сатурдей, зачем ты хочешь умереть?
Он встречает ее каждый раз, когда выходит из приемной. Теперь даже понять не в силах, это она приходит раньше, или он намеренно начинает говорить на сеансах. Но только в конце. Раньше он вообще не говорил… теперь он встречает ее каждую неделю. Однажды при встрече сует ей в руку старую порванную салфетку.
Накуримся?
Он ждет ее ночью у тех самых старых гаражей, где они столкнулись впервые. Он делает глубокий вдох и наконец перестает обращать внимание на голоса.
– Зачем тебе нужна эта немая, Сатурн? - звучит, словно упрек: Зачем ты появилась в моей жизни?. Ответ, собственно, может быть связан двумя этими вопросами сразу. Ее ответ задевает мысли, разбивая их, словно пуля стеклянный стакан. В отличие от него, она заботится о своей матери...

---

Я не болен. Никто не болен. Душа не может болеть. Как может болеть то, чего не существует? Ты действительно думаешь, что я хожу к ней, потому что я душевнобольной? Болезней не существует. Не существует души. Существуем лишь только мы и наши страхи. Чего ты боишься, девочка Сатурн? Во что ты веришь?

---

Он верит в то, что где-то существует зло. Что нас убьет вич-инфекция или алкоголь – самые реальные вещи, которые действительно могут до нас добраться. Он верит в смерть. И боится увидеть живого мертвеца в зеркале. Того самого, с которым встречается каждый день, вглядываясь в зеркальную поверхность.
Ты веришь, что мы можем видеть вещи, которые когда-то случатся? Веришь, что люди заранее видят смерть?
Однажды Маверик находит на своем пороге письмо. Два помятых листа, исписанных с двух сторон. Он читал это письмо, делая глоток убийственно крепкого кофе и выпуская в воздух новую струю дыма. Ему смешно и очень жалко. Она почти была близка… к чему-то. И вот она возвращает все к точке возврата своим глупым письмом. Он всегда говорил ей, что чужие чувства никому не интересны – ему в том числе. Неужели сложно было уловить посыл. Пиши что хочешь, но никогда не показывай чувства. Неужели, действительно хочется чувствовать себя настолько жалкой? Маверик два дня потратил на ответ.

---

Не стоит жить другими, Сатурдей. Оставь в покое тех, кто закрывается от тебя в доме из серого мармелада. Тебе не нужны чужие люди, Сатурдей. Тебе никто не нужен. И как бы ты не желала обратного, мне тоже никто не нужен. Только дым в легких и шепот в голове – вот она, моя жизнь. Я ненавижу тебя. Я ненавижу всякого, кто хочет со мной заговорить. Я презираю тебя, Сатурдей. Я оставляю на запястьях шрамы от лезвий и пугаю сестру следами крови на пожелтевшей раковине. Уйди из моей жизни, Сатурдей. Исчезни. Ты мне отвратительна.

---

Он подбирает нужные слова, вдыхая ночь за ночью неизменный дым. Готовое письмо, запечатанное и подписанное, Маверик использует вместо зажигалки. В качестве ответа он пишет на грязной салфетке три слова.
Она продолжает писать ему письма и просит открыться. Он пишет в ответ длинные откровения и тут же сжигает свои излияния. Вместо ответов к ней летят обрывки салфеток и туалетной бумаги. Он открывается ей по слову.
Т о л ь к о   ч т о б ы   о н а   у ш л а .
Но она не уходит, она всегда рядом, и встречи с ней, полные дыма и странной эйфории, становятся его отдушиной. Как будто она помогает забыться и уйти от забот, которыми он не обременен, но все равно как будто загружен до самых кончиков пальцев. Она всегда рядом, и он ловит себя на мысли, что перестал представлять свой мир без нее. Что-то странно задумчивое держит их рядом, словно спутники держит гравитация. Он даже в какой-то момент перестает видеть на ней маску мертвеца. Она единственная, кого не касаются его видения.

Записка четвертая. Горячий город слепых мечтаний.
[увидевший призраков в чужой голове]
Мать, как и говорили голоса в голове, умерла через четыре долгих года после смерти отца. Обычная зараза, попавшая через кровь после работы в саду. До банальности глупо. Закуривая очередной косяк в метре от гроба матери, почти засыпанного землей, он обнимал рыдающую сестру и смотрел в пустоту. Там за деревом пряталась мисс-Сатурн, а по ее коже текла соленая вода. На нее было отвратительно жалко смотреть. Хотелось убежать на край вселенной, чтобы не видеть это подобие слез.
Сестренка, давай уедем?
Бросает слова в пустоту. Он знает, что с сестрой не разговаривал вот уже несколько недель, не интересовался ее жизнью и ее желаниями. Тем не менее она неожиданно быстро кивает, будто всю жизнь ждала этого предложения, и дома Маверика встречают две собранные сумки. Он хочет уехать, не прощаясь, но той же ночью у него на подоконнике возникает Суббота, и теперь Маверик не может увидеть в ней ту жалкую девчонку, которой она была последние несколько лет. Хотел бы, но не может. В ней что-то неуловимо изменилось, появилась стать, о которой он и подумать не мог. Она предлагает выкурить по последнему джойнту, и ее предложение столь соблазнительно, что отказаться он не может, даже не смотря на то, что завтра к вечеру его ждет самолет, на который попасть под отходосами - не самая приятная идея. Это особенная ночь. Она полна откровений и разговоров, горького дыма разлуки.
Мисс Сатурдей на удивление задумчива и спокойна, в ней пропал тревожащий Маверика налет влюбленности и появилась серьезность, присущая старикам. Она без конца говорит, и Маверик не может понять и половины из того потока, что несется из ее рта. А потом он умирает.
И просыпается монстром спустя несколько часов.
Оставшееся время ночи Сатурдей рассказывает ему, кем он стал. Она называет это даром, но Маверик совершенно другого мнения. Ему не нужна вечность, в которой он будет потерян так, как потерян был всю жизнь. Он не хочет все свое чертово время потратить на страдание. Она предложила ему подарок, который он отказался брать. Он узнает, что все время, что они знали друг друга, он был ее личной кормушкой, которая не запоминала ни единого раза. В конце концов, он был укурен во время каждой их встречи. Та странная эйфория, которую он приписывал некоему чувству единения, которое возникло у них со временем, была вызывана ее натурой. Маверик не верит, не хочет верить, но ему приходится смириться. Его создательница покидает его под утро - когда солнечные лучи еще не касаются поверхности земли. Теперь он наконец-то понимает смысл ее ночных визитов и брони, в которой она расхаживает по улицам их холодного города. Он всегда считал, что дело в том, что она приезжая. Может быть, дело было действительно в этом.
Билеты приходится сдать. Сестре Маверик рассказывать не хочет, но приходится. Она соглашается быть его едой на то время, пока они не освоятся на новом месте - за такую жертву Маверик обещает, что со временем превратит и сестру в вампира. Они договариваются, что превращение будет сделано в  тот год, когда сестра станет ему ровесницей. Ему кажется, что эта блаж, навеянная детской любовью к вампирским романам, но Морриган отчего-то невероятно серьезна. Маверик не хотел такой жизни. Но сестра берет всю ответственность за вечность, которая им предстоит, за двоих. До этого момента она готова помогать ему в становлении вампиром и изучении того мира, в который их отправили, словно маленьких слепых котят. Маверик не понимает того энтузиазма, что проснулся у сестры, но искренне благодарен ей за поддержку. Впервые за очень долгое время они действительно становятся братом и сестрой, а не долбанутым нариком и той, что держится от него подальше. Через день они берут билеты на ночной рейс. Норвегия становится лишь картой на экране монитора в пассажирском отсеке самолета.
Он, прижимая к себе любимую сестру, уезжает к чертям из этого гребанного города, из холодной злой страны. Он хотел бы - в такую же холодную, но менее злую. Но сестра взяла билеты в солнечную Италию. Пока они едут в город, где их ждет новая жизнь, Маверик успокаивающе гладит Морриган по волосам и пытается спасти от кошмаров. Когда она просыпается и выходит из машины, рассказывает, что с водителя текла вода, будто он задохнулся в ванной. Маверик с неудовольствием отмечает, что сам он видел именно такое видение о смерти этого человека. И он не может понять, сам он передал сестре эту мысль или она тоже смотрит на мир его глазами.
В Милане начинается их новая жизнь.

Записка пятая. Плывущее знамя смерти
[знакомясь заново с тем, что осталось]

В Италии жарко и много правил. Не нарушай то, не говори об этом. Маверик чувствует себя в ловушке, расставленной правилами, которых он не знает. Этот город не для него, он для Морриган. Она чувствует здесь себя как рыба в воде. Их договор довольно быстро меняется в угоду хотелкам сестры - она уговаривает Маверика превратить ее в вампира, потому что правила запрещают раскрывать знания о вампирах людям, что может привести семейство Толефсен к большой беде. Маверик не хочет слушаться правил - он никогда этого не делал и не собирается делать. Его собственная шкура его не беспокоит, но безопасность Морриган для него почему-то становится важным условием для существования. Он видит ее будущую смерть - и она наступит быстрее, чем хотелось бы думать, если не предпринять попытку превратить ее в вампира.
Однако жизнь вносит свои коррективы. Морриган противостоит яду вампира всем своим существом, и все, чего добивается Маверик - это превращает ее в гуля. Тем не менее, это лучше, чем приводить в мир тьмы человека. Морриган становится главной в их паре, когда дело касается ночного образа жизни. Она узнает все про мир тьмы и его обитателей, когда как ее старший брат сбегает от своих видений, не только не закончившихся, но и открывших второе дыхание в загробной жизни.
- Все идет по кругу, - жалуется он сестре. Она верит, но не дает никаких решений, поэтому Маверик идет в клубы и ищет нариков, чья кровь поможет ему забыться в забытьи блаженного угара. Спустя время Морриган рассказывает ему, что эти способности - а это способности, а не проклятие, как кажется Маверику - можно контролировать. И все, что требуется - это взять себя в руки. Маверик следует за сестрой в ад из видений, но со временем (год или два, а может всего пол года, в этой боли из визуального ада разобраться довольно трудно) он выбирается из замкнутого круга. Это все еще довольно далеко от благословения, но Маверик уже чувствует себя лучше, и учится контролировать все свои способности. Он тратит на это довольно много времени. И когда его собственное сознание становится наконец ему подвластно, он открывает в себе новые таланты, чему Морриган, кажется, не очень рада.
Он перебираются из квартиры-студии в творческую коммуну. Морриган орет на него благим матом, но вскоре перебирается следом, так как боится за безопасность брата в кластере, образованном в старом особняке. Раньше здесь была школа, но ветхое здание давно покинули городские власти, а художники отреставрировали дом и дали ему новую жизнь. Маверик, привыкший к богемному образу жизни, продолжил ее вести, но обнаружил в себе талант к инсталяции. Близость к обществу художников породила в нем талант или он изначально был им не обделен - неизвестно, но мы получаем, что получаем. Морриган всегда была рядом с ним и выбрала для себя карьеру журналиста - так ей было легко заводить новые связи не только среди "дневных" обитателей Милана, но и среди мира тьмы. В прочем, Маверик тоже не отставал. Освобождение от постоянных видений вернуло ему общительность, присущую ему в детстве, хотя от мрачно-обреченного взгляда на мир он не избавился. Его "поделки", как называет их сестра, монструозны и мрачны, хоть в них много света, но также много и тени. В тенях играет пламя его видений. Маверик делится своими кошмарами, и они оживают на улицах города, с этими кошмарами не сильно то и связанного. Маверик вспоминает жизнь в Норвегии. Его охватывает ужас, и он делится им со всеми, кто готов его слушать. Не то чтобы многие готовы. Популярности Маверик не набирает, но продолжает активно участвовать в мире, постепенно становящимся для него чем-то большим, чем просто возможность высказаться. Маверик постепенно находит себя и становится своим. И что бы он не делал, Морриган всегда остается с ним, что для него не менее важно.